ГУМАНИТАРНЫЕ СТРАТЕГИИ И ПРАКТИКИ РАБОТЫ В СИМВОЛИЧЕСКИХ ПРОСТРАНСТВАХ


Источник публикации: V Биенале «Вымысел истории». Красноярск 2001

Название моего выступления , которое было объявлено в программе, характеризует скорее общий
жанр и тему «Гуманитарные стратегии и практики». Надо сказать несколько
слов о том, как это попало в контекст биеннале и про адресность того, что
здесь будет происходить. В нашей предварительной условленности я
ориентируюсь на 4 разные адресные группы, условные, хотя в зале есть
конкретные представители этих групп, собирающихся по профессиональным или
когнитивным признакам.
Я буду работать ориентируясь на тех, кто так или иначе связан с темой
регионального или муниципального, но всегда пространственно выраженного
развития. Это те, кто занимается городом, регионом и другими, имеющими
пространственные характеристики сущностями: страны, континенты, дворы, в
конце концов, в которых мы живем и т.д. И вот пространственность, ключевое
слово, пространственность, как качество не только физической реальности
ландшафта, которое вокруг нас прибывает, но для меня и всех тех, кто
относит себя к цеху умствующих, пространство — это, прежде всего, качество
сознания. Главное что мы с вами все умеем, своим умом и сознанием — это
представлять или представливать, т.е. ставить что-то перед собой в
воображении, в сознании, т.е. распределять в пространстве перед собой и
себя перед этими сущностями. Вообще сознание пространственно потому, что
мы с вами существа телесные, своим телом всегда находимся в каком-то
пространстве. И вот это качество пребывания нашей телесности пребывания в
пространстве, оно воображением отрабатывается таким образом, что мы в нем
(в воображении) все что мы мыслим, все что мы чувствуем, все что мы желаем
помещаем в какое-то реальное или воображаемое пространство. И вот
региональщики, муниципалы, земцы, по-русски выражаясь, они, т.е. мы (я
себя тоже к ним отношу) мыслят жизнь в пространственных терминах и
категориях. Т.е. мы живем всегда где-то здесь или где-то там, но в
каком-то месте мы себя размещаем. Тут ли, или за бугром где-нибудь, или в
каком-нибудь ближнем или дальнем космосе — всегда где-то. Поэтому
пространственное развитие — это первая тема и первая аудитория —
профессионалы, которые себя с этим как-то соотносят или хотели бы
соотносить.
Вторая целевая группа относится к сфере образования, те, кто занимается
формированием некоторых умений, способностей, компетенций, как модно нынче
говорить, и это тема «компетенция ради развития». Такой слоган в этой теме
— «компетенция ради развития». Здесь такой концепт очень важен — что
означают эти компетенции ради развития? Есть предположение о том, что
вокруг нас, в нашей социально-деятельностной среде имеется довольно
интенсивный и ярко выраженный спрос на новые виды занятости, занятия,
действия. И постоянно появляются какие-то новые странные фигуры: поначалу
странные, потом — привычные. На моем веку возникала и исчезала такая
замечательная модная наука и род занятий как эргономика. Была и исчезла. И
вот нет теперь ни институтов соответствующих, не кафедр. Но кое-где
инженерная психология еще имеет место. Был когда-то инженер по организации
      труда на каждом предприятии — это отголосок Гастева, института труда,
который был когда — то в 30-е годы. В штатных расписаниях всех заводов это
было. Исчезло это занятие. Зато появились диджеи, дилеры, кураторы и
постоянно возникающие новые номинированные роды занятий, которые очень
популярны: модные дизайнеры всех сортов, менеджеров пруд пруди, куда ни
плюнь, попадешь в менеджера обязательно и т.д. Т.е. есть какая-то странная
потребность в обществе среди людей в том, чтобы появлялись новые
занятости. Потому что мы более-менее понимаем, что в тех родах занятий,
которые нас окружают ничего сделать уже невозможно. И вот на этот спрос,
на такие странные виды занятости профессиональный образовательный мир
отвечает предложением таких форматированных компетенций — предлагает
систему образования, подготовки государственной, частной, любительской,
предлагает чему-то нас обучить: правильно дышать, правильно спать,
правильно знакомиться, правильно расставаться и правильно сближаться. По
какому-то странному закону судеб в этом здании внизу есть магазинчик
знаменитый, где развал окультно-образовательной литературы и если
отнестись к тому что там обещают серьезно, то в этом здании должны
работать гении, герои, музы. Потому что там обещают развить абсолютно все:
и как быть счастливым, и как быть успешным, и как быть самым знаменитым
сетевиком, как обольщать, и как приворачивать, и как наоборот
отворачивать. Если вы заглянете в упражнения, которые там описаны, то
обещается абсолютно все, любая компетенция, если вы в это верите, конечно.
Можете попробовать. Этот процесс необычайно распространенный и
диверсифицированный. Спрос, откуда-то взявшийся, и еще надо дать себе
отчет, почему нам этого хочется, почему странный интерес испытываем к
тому, чего нет: к воображаемым умениям, к воображаемой мощи, к
воображаемой власти, к воображаемому богатству, к воображаемому счастью —
к тому чего у нас нет, как бы в реальной жизни, вроде бы. В авторитетных
книгах написано, когда господь создавал мир, он создал всего достаточно,
даже более того, но нам все время чего-то не хватает. С другой стороны это
— обещание новых компетенций, умений, навыков и наша попытка чего-то
попробовать — это вторая тема «Компетенция ради развития».
Третья, конечно, «Музей». Возвращаюсь к музейным сообществам, как к
представителям одного из самых древних имеющих за собой не одно
тысячелетие социокультурному институту, очень авторитетному институту,
устойчивому, прожившему сквозь несколько экономических, политических
формаций. Сравните то, что происходит здесь в этом здании с теми
сиротливыми конторками под названим «творческие союзы», которые на площади
размещены: отделение союза писателей, кинематографистов, композиторов,
театралов — развалившиеся сообщества, развалившиеся цеха, при всем
бесновании шоу бизнеса, влачащих жалкое существование. Тут тебе музейный
комплекс, рядом арку забабахали, сиротливо, но — памятник жертвам
политических репрессий, там же центр этно-культурных сообществ — в общем,
сравнение говорит само за себя. Цех музейный каким-то странным образом
выжил. Более того, он достаточно неплохо стоит на ногах. Хотя кризисов
внутри самого музея и музейности, если верить самим музейщикам, туча,
сплошь все в кризисах, но зато оно есть. А в сущности, кризис — это
следствие развитой критичности. Когда вы критичны, то вокруг одни кризисы,
поскольку вы их в силу своего критического ума в и д и т е, а если вы
критически не развиты, то вы не видите кризиса, вы просто думаете, что это
прыщ вскочил, болезнь такая и надо ляпсус или сбегать в «Тональ»
чему-нибудь там научиться.
Итак, музей как институт.
Социологи говорят, что два авторитетных института есть в нашем обществе —
это армия и церковь. Я спрашиваю: а университет, который столь же древен,
как и эти два, а музей, являются ли такими же авторитетными и устойчивыми
институциональными комплексами. Устойчивыми — да. Тем более нам говорят,
что мы живем в информационном обществе или будем жить в обществе знаний, а
университет — место институциональное, где производятся, хранятся,
употребляются знания. Если общество знаний, то его осевым институтом будет
не армия и не церковь, а казалось бы, университет. И то же самое можно
сказать про музей. Наверное, да. Но явно, что опрос социологический этого
не показывает. Это странное положение говорит, что у нас есть еще дефицит
чего в музее, то — оптимистической музейной риторики, т.е. способности
говорить о музее, как об институте культуры и о сфере жизни, в которой
хранится память историческая, и парижские метры нашей идентичности —
человеческой, антропологической, культурной, этнической и т.д. И кое-что
говорит за то, что если предприниматель расчухал это качество и тихо-тихо
музеи оккупируются такими розовощекими здоровыми менеджерами, которые
наловчились на музейных ценностях делать неплохие деньги. Если это
происходит, то значит эта риторика не за горами, еще немного и
институциональное самоосознание произойдет.
Итак, повторюсь. Региональное развитие — пространственность; Образование,
компетенция — ради развития. Музеи, как музейность, как качество
культурно-социального института. Вот эти 3 темы и три мои целевые
аудитории. А связывать их между собой я собираюсь темой «семантическая
эффективность».
Моя задача состоит в том, чтобы картировать, разметить некое пространство,
в котором мы следующие два дня будем работать, ставя некоторые вопросы и
отвечая на них. Сегодняшний жанр таков: в течении академического часа я
изложу три микрораздела мной обозначенных, после каждого из них попрошу
вас задать вопросы, а оставшиеся полчаса мы можем посвятить суждениям по
этому поводу…
Те кто знаком с музейным делом хотя бы понаслышке, я не имею в виду
музейщиков, которые здесь присутствуют, знают, что среди основных есть три
функции в музейном деле и три группы профессионалов внутри самого музея:
есть работа собирательская, изыскательская. Это сначала что-то ищут,
собирают и формируют внутри музея коллекции. Вообще, музей возник в
пешеходную эпоху человеческой истории. Т.е. когда все исследователи были
путешественниками, т.е. они ногами или на лошадях — тоже ногами, т.е. —
иноходью, чужими ногами, перемещались по поверхности земли и что-то
искали, собирали, если оно лежало, или отнимали путем завоевания, если
приходили в чужую землю, или выменивали, но всегда физически собирали и
приносили. Пришел, увидел, победил, т.е. взял и принес себе лично, своему
господину, своему царю, своему богу и сформировал вот здесь у себя некое
собрание этого — коллекции. Представление о собирательской функции музея
возникло в ту пешеходную эпоху и как метафора до сих пор бытует. Но
кое-где оно и сохраняется: если вы археологическую коллекцию формируете,
если вы собиратель фольклора, то вы перемещаетесь, находите информатора,
записываете на месте и привозите это в коллекцию. Есть информационные
методы работы — поиск по интернету, раньше — по библиографиям, по книгам.
Мы все равно нечто находим, выбираем и помещаем в какой — то обобщенный
архив (в смысле Фуко, например), архив как родовое имя. Архив — это
родовая категория, которая обозначает любые формы, любые собрания,
описанные списками и хранимые некоторым способом. Это же слово
употребляется в информационных технологиях — вы что-то архивируете, и оно
хранится в соответствующей памяти. Это одна функция. Как бы вход. Это то,
когда в музейное пространство нечто попадает.
Есть обратная экспрессивная функция — классически она называлась
экспонированием, в ы с т а в л е н и е м того что собрано и хранится в
архиве, оно время от времени из запасников, из памяти извлекается, что
непросто (потому что они миллионные эти архивы), и затем выставляется.
Если вещь физическая, то она выставляется физически, где-то находится,
берется и ставится на всеобщее обозрение, в витрину, на подиум. В ы с т а
в л е н и е. Э к с п о з и ц и я. Выставление — буквальная калька этого
слова. Но для того, чтобы это было не просто так, не кучей вывалено, чтоб
придать этому некую упорядоченность осмысленную, то экспозиция,
выставление — это всегда некоторое инсценирование. Вы выставляете всегда
на какую-то сцену сознания. Витрина, подиум — это сцена физическая, но
вообще-то говоря, это сцена сознания. Человек должен ПРЕДставить себе тот
сюжет, который в этой мизансцене экспозиционной реализован. А само
хождение по экспозиции физическое, это движение от одной сцены к другой,
где мы воображением, внутренним взором проходим виртуально намеченный
путь, считываем сюжет этого инсценированного действия, и себя помещаем в
это условное пространство. Стою перед картиной Сурикова «Боярыня Морозова»
и представляю себе себя старообрядцем, находящимся там, и смотрящим на то,
как она всем показывает, как двоеперстно крестится, а не как вы, поганые
никониане, тремя перстами.
Но есть третья функция, о которой и пойдет речь, которая определяет и
первое — и стратегию поиска и собирания, и второе — стратегию показывания
и выставления. Эта третья функция в музее 19 начала 20 века называлась
исследованием, наш современный музей — дитя просвещения — позитивистской
эпохи в развитии человечества, когда вершиной интеллекта, вершиной
умственной деятельности почиталось научное исследование. Поэтому эта
функция в музее называлась исследование — научно-исследовательский отдел.
Вершина музейной функциональности — это академический музей. Это музей,
совмещенный с университетом или музей, совмещенный с академией. Эта
исследовательская функция имеет за собой развитие длинное, важно сейчас
представить себе, что судьба нынешней музейности зависит от разнообразия
понимания этой интеллектуальной функции, не только научное исследование,
но в первую очередь понимающее отношение, то что теперь обозначается
термином герменевтика, не способность мыслить аналитически, а способность
понимать. Музею атрибутируется эта функция, не просто исследовать
реальность, а ставить понимание. Если кто-то из вас учился музыке и ходил
на классы сольфеджио, то знает, что есть такое понятие как абсолютный
слух. Есть люди, которые рождаются с абсолютным слухом, это значит, что
они различают высотные тональные отношения с достаточно большой точностью.
Есть школы, в которых ставят голос и абсолютный слух. Точно также можно
ставить понимание. Есть люди пропеченные и непропеченные. Пропеченные —
это те, у кого поставлено понимание. Понимание для них (для нас) является
ценностью, мы склонны понимать все, что происходит вокруг и понимать друг
друга. Если немножко позлословить, то про таких людей можно сказать: они —
смыслозависимые люди. Есть зависимые от наркотиков, а есть зависимые от
смысла. Они не могут шага шагнуть в жизни, чтобы что-то не понять, не
может терпеть бессмыслицу. Это очень хорошо чувствовали в семинарии XIX
века, на экзаменах студент подходил к преподавателю и спрашивал: «Отвечать
с рассуждением или без рассуждения?», т.е. с пониманием или прям так вот
гнать: и преподаватель говорил: «Ну, мол, валяй, — с рассуждениями». Одна
из функций, которая атрибутируется музею — это постановка способности
понимания, понимающего отношения и ориентации в действительности. Потому
что одно дело — познавать и знать (базовые действия сознания — это знать.
Сознание знает, представляет себе одно, другое, трет, пятое, десятое). А
понимание — это… я бы так сказал: „В европейской классической
философской традиции понимания как способности, имеющей дело со смыслами,
с целостными сущностями, с целостностями, понимание является более высокой
высокоразвитой способностью, чем знания». Эта функция «ставить понимание»
в культурных, исторических, человеческих явлениях и приписывается музею.
Поэтому не просто исследования, а сознавание, понимание. Эта способность
довольно молодая. Ни в одной классической философской системе до 2-ой пол.
19 века она, как отдельная, не выделялась, наряду с мышлением,
воображением и т.д. Герменевтика стала популярной отдельной дисциплиной
университетской и академической довольно поздно. Соответственно в музей
она попадает позже, чем просто знание. Когда мы говорим слово понимание,
согласитесь, что чаще всего понимание мы понимаем как воспринимающую
способность. Т.е. мы понимаем что-то. В этом есть привкус пассивности,
созерцательности. Понимая, я воспринимаю смысловые сущности, я воспринимаю
какие-то смыслы. Тогда законно спросить такого человека: «А что
соответствует активному залогу понимания»? Если понимание — это
импрессивно-воспринимающая способность, то как мы назовем ту способность,
которая будет активным и экспрессивным пониманием. “
Интерпретация или толкование. Но интерпретация — это скорее аналитическая
версия активного понимания. Мы берем текст и интерпретируем его, т.е.
выявляем истинный смысл. А в живой форме, ну такой — человеческой? Давайте
договоримся, что под словом понимание, мы впредь будем иметь ввиду оба
момента: воспринимающее понимание, т.е. способность впитывать смыслы и
экспрессивное понимание, способность их сообщать другому, в ы р а ж а т ь.
Если нам нужно 2 слова, то будет понимание и истолкование. А если одним
хотим обойтись, а вообще-то экономия мышления всегда …по-детски, лучше,
когда много, да? Если конфетку разделить на два, то будет 2 конфетки, на
четыре — 4, — думают дети, — хотя она одна. А взрослый хочет, чтоб было
хозяйское отношение к жизни: лучше, чтоб оно было одно и едино со мной.
Поэтому каждый сам решает, что ему на данном шаге удобно. Будем
размежевываться — будем иметь два, или, наоборот — будем единиться, то —
одно. Я пока предлагаю пользоваться термином понимание, чтоб себя
напрягать, в обоих смыслах: воспринимающее понимание и выражающее
понимание. А понимание, длящееся как процесс, как такая способность
называется? Какие есть гипотезы?
Голос: рефлексия
Генисаретский: Хорошее слово, хотя это скорее обращенность на себя.
Голос: экзистенция
Генисаретский: Экзистенция — это существование, это не обязательно мысль.
Экзистировать можно эмоционально, аффективно.
Голос: творчество
Генисаретский: Смыслотворчество? Креативность. Мышление. Мы так не любим
этого слова. Психотерапевты используют в этих же целях более свежее слово
сознавание, сознавание в процессе, сознавание в ситуации, сознавание
каждый раз здесь и теперь, в конкретный момент времени, в конкретном
месте. Понимание как сознавание. Вот функция, которая является следующим
шагом по отношению к пониманию интерпретирующему. Так, знаете, есть третий
уровень небесной иерархии высшей. Как известно, он занимается престолами,
херувимами и серафимами. Серафимы — они огненные, вскидчивые, взрывные.
Взрыв энергийный, вспышка — и понеслось все куда-то: А херувимы — они
водные, они растекаются как вода, течет и заполняет все. Поэтому есть
понимание херувическое — всеохватное, панорамное: «и вдруг стало видно до
краев земли» — как у Гоголя сказано. Взирают, как с трибуны съезда КПСС. А
есть серафический, огненный, когда инсайт, вспышка, мгновенное событие.
Так вот посередочке находятся престолы. Какая способность соответствует
этой метафоре пространственной архитектурной?
Голос: золотая середина
Генисаретский: Но она может быть пустое место. Хороший буддийский ответ.
Голос: которую сложно заполнить
Генисаретский: А можно и не заполнять. Престол — это дхарма, это основа.
Голос: память
Генисаретский: Совершенно верно. Престол — это «на камне основе царствие
мое», на камне на петре, на престоле, т.е. на незыблемости, краеугольный
камень. Престол — то на чем все будет стоять. Вода херувическая течет,
утекает — зыбкая реальность. Огонь вспыхивает, но потом гаснет и водой
нейтрализуется. А вот камень, престол — это что-то тектонически
устойчивое, мощное, надежное — память, действительно. Поэтому понимание
воспринимающее, понимание выражающее, понимание скользящее, движущееся во
времени и понимание понятливое. Понимать — это значит пребывать в
состоянии понятливости. Почему анамнезис в основании мысли. ВОСпоминание —
возобновляющаяся память. Эта та способность, та сфера компетентности,
которая свойственна музейному миру, музейному институту. И это такая же
экзистенциально-человечески и зыбкая и трепетная, и значимая реальность,
как и все выше перечисленное: как сознавание, как восприятие, как
выражение, как мысль. И она столь же событийна. И в этом смысле, когда мы
говорим о музее — как об институте, который обеспечивает обществу или
людям их преемственность во времени и других значимых измерениях: память,
наследуемость, воссоздаваемость и целый ряд других слов, который
обеспечивает целостность — непрерывность, то, что для нас самоочевидно, а
иногда проблематично. Почему вы, утром просыпаясь уверены, что вы тот же
самый человек, который заснул вчера?
[………………..]
А вы не уверены, совершенно верно, поэтому мы с утра подходим к зеркалу и
смотрим: «Ой, е!», т.е. «Неужели!». Т.е. есть отдельная сторона нашей
жизни, отдельный набор способностей или компетенций, которые либо
обеспечивают, либо не обеспечивают целостность воссоздаваемости во
времени. Если бы мы имели больше времени и подробно себе выписали или
зарисовали расклад компетенций понимания, выражения, восприятия, мышления,
сознавания, памяти — все то что расположено между собиранием чего-то,
привнесением сюда и выставлением, мы бы тогда получили набор стратегий
присутствия и поведений, действования в этом музейном мире. Музейность,
или музеум, каждого музея — это то как внутри конкретного музейного мира
сложилась конфигурация, констелляция, как связались между собой
компетенции, воплощенные конкретными людьми, присутствующими в данном
конкретном музее. И в зависимости от того, что это за связки, что за узел
умений навыков здесь присутствует, этот мир так или иначе задан. Первая
логическая точка про музей как институциональный комплекс, в котором
артикулируется, как-то членится на части способность по-мнить (как удачно
пишут некоторые переводчики Хайдеггера). Это значит мнить. Иметь мнение.
Иметь суждение. Иметь какой-то взгляд. Я помню так и потому так мню, сужу,
оцениваю. Я тем самым говорю о памяти как о той практике, мнемотехнике,
совокупности мнемотехник, технологии памятования благодаря которым мы тем
или иным образом не только помним что-то из прошлого, но и мним, имеем
суждения, судим, оцениваем […]. Вопросы?
Голос: Дело в том, что многие по-разному относятся к памяти которую мы
имеем…
Генисаретский: Мы это кто?
Голос: Это работники культуры вообще…
Генисаретский: А конкретно мы — какое сообщество?
Голос: Мы — сообщество музейщиков
Генисаретский: Я знаю тысячи музейщиков, которые с вами не согласятся.
Поэтому давайте конкретно. Назовите музей какой-нибудь…
Голос: Село Мотыгинское Красноярского края. Муниципальный музей.
Генисаретский: Да, есть много людей которые по-разному относятся к нашей
памяти. Но это же естественно. Кому попадья, а кому попова дочка. Есть
много людей, которые по-разному относятся к нашей истории. Да, это факт.
Согласились. Кто возражает, что есть много людей, которые по-разному
относятся к нашей истории? Поднимите руки! Вы не договариваете на самом
деле! В этом суждении есть что-то еще — «по-разному относятся, вот какие
нехорошие люди!». Относятся к нашей хорошей истории по-разному.
Т.е.нехорошо.
Вопрос[………………..]
Генисаретский: Ну, конечно же. Да здесь двух людей нет, у которых
совпадает мнение по поводу музея. Ана Геннадьевна, мы с вами согласны?
[…] На самый главный вопрос про нашу профессиональную жизнь — про
музейность, мы не только не готовы отвечать, но и не готовы формулировать
его. И в этом наша беда.
Голос: Имеем ли мы право…
Генисаретский: А как вы поступаете дома, когда у вас в семье с детьми или
дома несовпадение и непонимание?
Голос: [………………..]
Генисаретский: Что не существует для этого светской культуры, навыков
выражения мнений, культуры общения? Для этого и существует гуманитарная
культура. Для того чтобы жизнь в условиях согласия, а не конфликта.
Голос: [………………..]
Генисаретский: Музей формирует память как понимание. И является
монополистом в этой сфере. В нем хранятся эталоны. В Париже якобы хранится
парижский метр. Есть эталоны времени. Есть такого же рода фигуры памяти, с
которыми мы знакомимся, которые собираются и осмысляются, и инсценированно
показываются в музее.
Голос: [………………..]
Генисаретский: Мы же животные мыслящие, животные размышляющие. В отличие
от бактерий, вирусов. Что ж тут удивляться тому, что мы призваны к
осмыслению.
Голос из Мотыгино: Господин Генисаретский, можно я конкретно скажу…
Генисаретский: Товарищ… зверь…
Голос: У нас помимо того, что нет эталона культуры…
[…..]
Генисаретский: Традиции для того и существуют, что в университете есть
знания, в музее есть память и этого добра у нас, слава тебе господи, за
2000 лет накопилось достаточно для того, чтобы свою жизнь обустроить со
смыслом. Если кто-то, в том числе и музейные работники, этого не делают,
так это наша беда, а не объективное положение музея. И не профессионализм,
который можно развивать и культивировать, чем мы собственно с вами и
заниматься будем на конференции.
Голос: Но от этого страдает история и страдает музей.
Генисаретский: Судя по тому, как вы удобно расселись в кресле и улыбаетесь
— особого страдания я не вижу. Такой розовощекий… Ладно.
Давайте перейдем к следующему пункту. Я перескачу сразу к третьему, потому
что был задан сюжет с правомочностью. Известный американский философ и
методолог Пол Фейерабенд сформулировал такую мысль, а если угодно, даже
принцип — он сказал, что как методология так и политика обеспечивают
переход от одной исторической эпохи к другой. Как политика так и
методология, то есть определенное искусство и практика мысли…: По-моему,
на мой вкус, это очень сильное суждение. Я под ним, как представитель
московского методологического кружка, подписываюсь обоими руками и также
обоими ногами голосую.
Если вы хотя бы отдаленное представление имеете об устройстве нашего
отечественного постсоветского менеджмента, то вы наверное знаете, слышали
или читали о необычайной популярности одно время такого метода
программно-целевого управления. Даже если вы специально этим не
занимались, то наверняка на своих рабочих местах или писали или читали те
или иные программы. И так уж получилось, что любой студент 3-4 курса
считает, что способен настрогать такую программу. Один из героев Платонова
в рассказе про город Глупов все время бегает, заглядывает в книжечку и
говорит: не забыть составить план 25-летнего развития народного хозяйства.
В скобках — осталось 2 дня. То есть это, как началось с 20-х годов, с
самого начала, так и длится до последнего времени.
Программно-целевой подход. Что такое программа — это, прежде всего,
приоритеты или цели, которые являются определяющими, они ранжируются, —
есть более важные цели, менее важные. Строится «дерево» целей: от главной
цели — «все для человека, все во имя человека», в программе партии
когда-то зафиксированного, и дальше они там ду-дуд-ду-ду, множатся,
множатся, множатся и доходят до конкретного там села или там музея на
Стрелке…
В основе программно-целевого подхода лежит принцип: цель детерминирует и
определяет деятельность, т.е. деятельность — целесообразна. Такое было бы
возможно в принципе, хотя никогда не получалось, при условии абсолютного
взаимопонимания по смыслу. Если бы было смысловое единство, то тогда можно
было бы строить деятельность через цели. Если бы у нас было полное
взаимопонимание во всем: в устройстве мира, в устройстве общества,
взаимное понимание друг друга, и нам бы только осталось только
определиться в целях — куда направлять кипучую энергию своей деятельности.
Для страны, которая жила иллюзией единой идеологии, единого миропонимания,
это было еще хотя бы в принципе мыслимо. Понимание общее — им занимается
отдельная институциональная инстанция под названием Политбюро ЦК КПСС,
обеспечивающая единство идеологии и взаимопонимания, а кто не согласен — о
тех особый разговор и непростой. А дальше Госплан или Совмин, или другие
управленческие органы, обеспечивают достигаемость таких-то целей. Но даже
на уровне этой идиотской картинки ясно, что этот не так сейчас. И тогда не
было так, а сейчас особенно. Поэтому невозможно целеполагание вообще без
смыслополагания. Поставить цель, не зафиксировав какого-то понимания, не
задав смысла, не поняв и не осмыслив, не концептуализировав соответсвующие
сферы или реальности в которых мы собираемся действовать, невозможно. Цели
поплывут. Поэтому Фейерабенд совершенно прав, когда говорит — и политика,
имеющая дело с целями и достижениями, и методология, имеющая дело со
смыслами и концептуализацией, вместе только обеспечивают шаг развития, шаг
в будущее какое-то историческое время.
А вот цели и смыслы чем интегрируются — что в нашем сознании, что в нашей
душе, что в нашей психической жизни соотносит между собой цели, которые мы
достигаем, и смыслы, которые мы понимаем и мыслим? Цели, относящиеся к
воли нашей, и смыслы, относящиеся к сознанию и мысли нашей — вот эти два
измерения, эти две реальности — с чем они у нас соотносятся? С ценностями.
Это то, от чего задаются и цели и смыслы. И вот тут вот придется вспомнить
один переломный момент в новой европейской истории, хотя можно найти
аналоги и в других местах. Вот то, что Фейерабенд назвал единством
политики и методологии, то в классической философской традиции Кантом было
названо «юрисдикцией разума». Вот здесь еще один необычный, казалось бы,
совсем не музейный сюжет. Юрисдикция — понятие, относящееся к праву.
«Юрисдикция разума» — конструкция из двух этих слов, строго соответствует
тому, что сказал Фейерабенд. … Вместе — и цели и смыслы (обеспечивают
шаг развития). В некотором смысле — это такие онтологические синонимы. И
цели, относящиеся к политической деятельности, которая регулируется
правом, и смыслы, которые относятся к интеллектуальной деятельности,
регулируются логическими или методологическими нормами — только вместе они
обеспечивают осмысленность и целенаправленность деятельности и, тем самым,
возможность развития, по крайне мере — гипотетическую возможность
какого-то шага. Будь то развитие, понимаемое как пространственное,
региональное развитие, или понимаемое как образовательное, или понимаемое
— в музейной сфере, как личностный, человеческий рост. Как изменение
фигуры присутствия человека в мире ….
Теперь в двух колонках подписываем еще два термина, которые уже важны мне,
для ответа на поставленные вами вопросы о том, не что делать, а как
делать. Я уже произнес это слово и не раз, говоря о целеполагании и
смыслополагании. Это слово «полагание». Это пассивная форма того, что в
активной форме называют словом «стоять». «Поставить вопрос» или «положить
перед собой предмет» это в риторике практически одно и тоже. Когда мы
мыслим, то мы перед собою «ставим» предмет мысли в воображении или
«кладем» его. А отсюда вот это гегелевское «снятие» — положили как бы на
полку, а потом сняли его. Поставили в экспозицию, изъяли из экспозиции.
Это — пространственные, вещественные метафоры мысли. … Полагание. Мысль
полагает. Полагает существующим нечто и мы его рассматриваем… Когда
схоласты решали знаменитую задачу «Сколько ангелов помещается на
булавочной игле?», то они полагали, что ангелы как сущности существуют,
могут занимать место в пространстве, но маленькое, на иголочке их может
поместиться много. Когда мы говорим: «Какого цвета эта доска?», то мы не
сомневаемся, что доска имеет цвет. Вопрос только какой? И так очень многое
заранее, по умолчанию полагается, а точнее — предполагается.
Итак, мысль — полагает.
А что делает воля? Заставляет положить… Если юридическую метафору
продолжать, то все мы сейчас, в постперестроечное время занимались такой
игрой, создавали разного рода конторы. Кто — центр, кто — институт, кто —
кафедру. Вот мысль полагает, а воля, юридически оформленная и
правосообразная, учреждает. Учреждает ровно то же самое, что мысль
полагает.
Теперь скажите мне пожалуйста вы, сидящие здесь передо мной, ваше
существование, наше существование, существование друг друга — когда
мыслим, мы полагаем это существование или…? Человек это созданное,
положенное или учрежденное? Это вот самое сильное суждение, которое вы
можете сделать про самих себя. И после этого глубоко задуматься.
Голос: учрежденное природой…
Генисаретский: Но природа, так сказать, она может творить, но если бы это
было еще учреждено народным судом солнечной системы, законодательным
собранием нашей вселенной, то я бы еще понял.
Голос: Богом
Генисаретский: Совершенно верно, господом Богом может быть сотворено и
учреждено. Но вот способность помыслить себе себя как учрежденное
существо… Человек — это учреждение. Человек — это институт (социальный и
культурный). Когда-то было решено: «и сотворим его по образу и подобию
своему». И сотворили. И учредили. И вот способность мыслить, воспринимать
и ощущать все не только как существующее где-то по природе свое (так
позитивистски, исследовательски), но и учреждаемое, творимое. С
применением воли, не без нее.
Это очень важный момент институциональный и поэтому тут возникает — «Какой
вопрос право, юриспруденция решает в суде, говоря о нашем будущем».
Оно оценивает что? Правомочность действий. Вот этих физических действий.
Поскольку учреждение и полагание с точки зрения юрисдикции разума одно и
то же, то возникает естественный вопрос — о правомочности действий
интеллектуальных, когнитивных. Вопрос о правомочности мысли, умственных
действий (в силу того, что они учреждены). Дальше давайте по списку — мы
способности с вами уже сформулировали. Правомочна ли ваша мысль, когда вы
мыслите? Ну и что, что вам помыслилось? … Мы в вопросе о правомочности
того, что мне помыслилось особо не утруждаемся. А вообразилось, а понялось
вдруг, а захотелось и т.д.?
И вот — центральный момент этого фрагмента: взгляд на что-то, на какую-то
компетенцию, на какую-то способность, на какое-то умение как на
учрежденное, ставит нас перед вопросом о правомочности. И заставляет на
него как то отвечать. Здесь я ставлю точку, потому что отвечать на него
это уже…
Почему мне это важно, сделать закладку для нашего последующего разговора?
Потому что вместе с проектностью, пришедшей в том числе и в музейную сферу
(а проектность это профессиональная реализация способности к воображению),
в каждую сферу деятельности втекает масса нерефлектированного произвола.
Проектирование стало такой массовой профессией, только ленивый не делает
проект или не пишет программу. Сам факт наличия какого-то замысла,
какого-то проекта, какой-то программы ничего абсолютно о правомочности не
говорит. Потому что воображение, равно как и проектное воображение,
программное и любое другое вполне может оказаться абсолютно неправомочным
с точки зрения каких-то норм, ценностей, какого-то правопонимания. И здесь
мы попадаем в сферу некоторой борьбы. И часто довольно жесткой. Целые
защитные техники отстраиваются. Ну, например — политкорректность запрещает
употреблять некоторые слова… Например, негр нехорошо, а афроамериканец —
нормально. Древнерусское слово, принятое в церковнославянском языке, «жид»
— это плохо, хотя это всего-навсего «ожидание», а иудей — это хорошо. Ну и
масса запретов, условностей, которые диктуются корректностью, как одной из
форм оправданности.
В философско-антропологической традиции нашей отечественной есть такая
тема, восходящая к Лейбницу, который написал знаменитый трактат про
теодицею, про оправдание Бога. А Владимир Сергеевич Соловьев написал
толстенный труд под названием «Оправдание добра», затем Бердяев написал
чуть менее толстую, но тоже очень солидную книгу под названием «Оправдание
творчества», а Флоренский — оставил цикл неопубликованных исследований про
антродицею, «оправдание человека».
Это — базовые действия для системы юрисдикции разума. Оправдывание,
доказывание. Правомочное — это значит оправданное. … Юрисдикция — это
метафора. Юридическая оценка — техника придания значения. Оправдывание —
действие, которое является базовым для данного мира, в котором мы не
различаем, или сближаем между собой полагание и учреждение.
Теперь навскидку назовите мне еще несколько глаголов, которые означают
такие же базовые креативно-онтологические действия как «полагания» и
«учреждения». Какие еще фундаментальные жесты, значимые могли бы быть
поставлены в один ряд.
Голос: Стремление…
Генисаретский: Стремление… Хорошее слово. Сижу я раз на стреме… Но —
не деятельностно выраженное. Институционально не оформленное. Хотя, вообще
говоря, институты стратегического планирования и мышления как раз работают
именно со «стремами», векторностью, с выбором направленности.
Стратегическое мышление, управление, планирование как раз выбирает эти
векторы, устремленность. Ну, это такой более или менее «авангард».
Какое базовое действие сравнимо с «познанием», «исследованием»? Какого
рожна во всех создаваемых вновь учреждениях возникает должность
«креативного директора»? «Творить», конечно. Ремесленно-творительные
действия. Полагать — мыслью, учреждать — параллельным действием для
созидательного люда является творить. Можно мыслью — положить, затем можно
учредить, а можно — создать и показать. Руками или каким-то другим
способом. И просто показать, по факту предъявления, явочным порядком —
«сделано — значит есть», «сделано — значит положено». Вообще говоря,
«сделано» — претензия на признание, на оправданность. И так вот, явочным
порядком, очень много потом рецептируется и принимается как тварное. А
еще?
Очень важно эту организационно-деятельностную интуицию развивать. И
словарь базовых форм поведения расширять. Вообще, вводить палитрой. То
есть иметь компетенции юридического толка «учреждать что-то», есть
компетенции познавательно-когнитивного толка — «познавать», «мыслить».
Есть компетенции «создавать», «творить». А еще?
Мы сейчас вступили в рыночную эпоху. Какое еще базовое действие
соответствует учреждению, полаганию и т.д. в мире обменов? «Предлагать».
Предприниматель «предлагает» поставлять что-то. Коммуникативно —
«сообщать», распространять мессэджи, сообщения и т.д. Очень важно, чтобы в
организационно-деятельностном горизонте мы оспосабливались, т.е.
приобретали в качестве способности разные базовые жесты предъявления,
самовыражения, которые здесь были мной названы. Не замыкаясь только на той
форме когнитивности, которая была связана с исследованиями.
Этот сюжет тяжелый. В нем нет такой легкости, пока мы не начнем это
проживать, это сознавать событийно. Вы посмотрите на меня сейчас, и
скажите мне — вот я что делаю перед вами? Что я с вами делаю?
Голос: вдалбливаете знания.
Генисаретский: Ни в коем случае, не такой уж я дурак, как вы думаете —
если бы оно у меня было, я бы его приберег, капитализировал и
…трам-тарарам.
Я перед вами полагаю некоторую мысль и даю ее рассматривать? Я что создаю
какую-то свою «конструкцию», я предлагаю вам некоторую фигуру понимания?
Или я учреждаю некую точку, в которой те, кто ее поймут и как-то
прилепятся, образуют потом некоторую общность, с которой мы будем
работать. Какое действие реализуется в событии нашей встречи? Вот мы с
вами встретились. Мне доверено что-то говорить. Вы благосклонно это
слушаете. Вот в этом коммуникативном событии, которое здесь происходит,
какое реализуется действие? Что бы вы мне вменили?
Голос: общение
Генисаретский: Нет, общение — это событие, а действие? На самом деле в
этом нет такого однозначного ответа. Перечисленные базовые действия —
способы категорирования, это ваши ответы на мой вопрос. … Но как только
у нас их появляется несколько… Уже на прошлой, или позапрошлой, биеннале
у нас была система событийности памяти. Что память — это не что-то такое
вот статуарное, престольное, каменное. Что у памяти, как и у мышления, как
и у переживания, как и у чувства есть своя событийность. События, которые
по латыни называются инциденты, и которые в юридической практике
превращаются в прецеденты. А прецеденты нужны для полагания нормы. Вот
событие, когда оно случается, когда оно признается в качестве значимого,
важного (семантически эффективного), распознается в своей значимости,
истолковывается в своей значимости и принимается в своей значимости, и
становится образцом, или нормой, или законом. И вот событийность памяти —
это когда событие становится элементом памяти. Событийность памяти имеет
два смысла…
1) происходят некоторые события в сфере памяти, имеющие отношения к
памяти. Например, событие происходит в музее, а значит оно происходит в
мире памяти.
2) событие стало событием, стало признано в своей значимости, признано
прецедентным стало образцовым, знаковым и в силу этого вошло в память. В
событии памяти происходит нечто вот это таинственное. События в мире
памяти происходящие к ней же, затем и продолжают относиться, продолжают
жить в памяти. И становиться помнимыми образами, т.е. образцами которые
затем формируют. Они устанавливаются в качестве образцов, и обладают
способностью «наставлять». Слово «институт», «институция» вообще имеет два
значения: 1) есть специальный институт, учреждение и 2) институтами также
называют инструкции или наставления. Институт это устой, по-русски говоря.
Который наставляет, и, не побоюсь этого слова, воспитывает.
Институциональная природа музейной сферы, музейной деятельности, музейной
жизни в том и выражается, что, просто попав в своей причастности к этому
музейному миру, …где все случающееся обладает наставительной функцией.
Некоторые в этот момент потупили взоры… На этой
оптимистически-педагогической ноте я закончу. Спасибо.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий