культурная политика: не сегодня, скорее завтра


Источник публикации: Российское экпертное обозрение, №27, 2007 Я думаю, что и сегодня мы можем говорить о культурной политике скорее как о возможной и предлагаемой, чем как об институционально- реализуемой деятельности. А потому в первую очередь стоит думать об условиях вживления ее в  институциональную ткань общества, о формировании спроса на нее. И об отношениях между культурной политикой и о тех культурных практиках, которые могут быть инсталлированы в некоторые локусы общественной жизни для того, чтобы культурная политика могла стать реальностью культурного процесса. Культура и культурная политика: пока сегодня На первый взгляд все вполне благопристойно: вот культура, как пространство живой культурной активности людей; вот культурная политика, предлагающая программы изменений в сфере культуры; и вот культурология, для которой процессы, протекающие в культуре  являются объектами научного изучения. Казалось бы, мы вправе ожидать, что у тех, кто многие годы занимался вопросами  культурной политики, можно обнаружить  достаточно  продвинутое видение культуры, как таковой; и притом приуроченное именно к культурно-политической позиции. Казалось бы, но, увы! Сам термин  «культурная политика» приобрел хождение в англо-американской словесности задолго до распространившегося в Отечестве проекто-стратегического энтузиазма. Но подразумеваемая в этом термине отсылка к «политическому» осталась слишком уж путанно неопределенной. Особенно в нашей российской ситуации. Грубо говоря,  в наших разговорах о культурной политике речь по преимуществу идет о разработке/реализации культурных проектов и программ, а вовсе не политических предпосылках институционализации культурно-политической активности. Таково положение дел, привычно объясняемое сужением пространства свободной политической активности в стране. Поспешный перескок от поименованной рубрики «культурная политика» к разработке  культурных проектов и программ, миновав ценностные основания проектной работы привел к тому, что подразумеваемая культурная политика оказалась  «пустым местом», жестом самозванства, имя которого «креатив». Так может правы те, кто в своей культурной практике предпочитает обходится без упоминания о культурной политике? Такая осторожность была бы оправданной, не будь столь интенсивным поток интервенций актуального искусства, неокосервативных эскапад, всевластия шоу-бизнеса и претензий не первой свежести массового вкуса. Но не отсюда ли, как чорт из табакерки, выстреливают жесты спонтанной политизациии культуры! В каком виде культурная политика все же наблюдаема  в текущем культурном процессе? Отчетливо видны следы действующей еще сильной культурной политики 30-х годов XX в.[1], - того культурно-политического синтеза, что вязался вокруг ценностей классического - европейского и русского искусства; не менее сильной культурной политики  60-х годов, когда, после возобновления преемственности с искусством 20-х годов, полетел вперед «наш паровоз» «сильного» авангарда (в ее прото-, пост- и транс- формах). Да, мы наблюдаем проведки в  жизнь программ поставангардистских и неотрадиционалистских (правда, куда более «слабых», чем обе выше названные). Но, положа руку на сердце, почти (или совсем) не видим  присутствия, - а уж тем более воздействия, - тех культурно-политических программ, в разработке которых принимали участие записные специалисты по культурной политике. Это не жалоба и не дай Бог, не обличение, а лишь констатация положения дел. Не видно, впрочем, чтобы оно особо волновало господ культур-политиков. Политическая активность по публичной сути своей перформативна. Каков бы не был объект приложения ее усилий и ее цели, первое, к чему стремится политика, - это обеспечить эффект своего всеприсутствия на политической сцене, в политическом пространстве. В мало-мальски открытом обществе наблюдаемость политического жеста  неотделима от его сути и назначения. В нашей политической культуре, - может быть как раз в силу ее унаследованной от советских времен гипокультурности, - процветают превращенные формы перформативности. Чем ниже реальная эффективность воздействия политики на общественную ситуацию, тем большая часть политических усилий тратится на создание формально-демонстрацивного эффекта присутствия. В политически регрессивной среде мало уже кто вспоминает о реалистической политике (что было бы равнозначно упоминанию о веревке в доме повешенного), но зато процветает политический шоу-бизнес всех мастей, позволяющий держать публику на коротком поводке интриги и скандала, конспирологических страшилок и прогнозируемых катастроф. Подобного рода перформативности, разве что чуть в более мягких формах,  не избежала и культурная политика, с легкостью, и не без клановой корысти редуцирующая всю культурную проблематику - к культурно-политической, и навязывающая обществу представление о своей несомненной культурной значимости и потенциальной эффективности. К этой игре подключены и  господа-заказчики концепций культурной политики (в регионах, ведомствах или общественных организациях),  часто использующие эти концепции в формально-демонстративных целях - провести втихую стратегическую сессию,  получить итоговый документ и с их помощью продемонстрировать свое вящее присутствие как в политике, так и в культуре. Одним  из постперестроечных последствий этой двойной игры стал позыв к отделению культуры от государства. С одной стороны, - из-за временной неспособностью использовать ее в качестве идеологического орудия власти  - государство фактически ушло из культуры; а с другой, культурно-зависимая часть населения предпочла вести себя в культуре предпринимательски, не полагаясь на «заботу партии и правительства». А сама культура, став ничьей землей, оказалась пространством самозахвата, приватизационных интервенций, ареной для самозванцев всех мастей ... и рабочим местом новоявленных профи от культурной политики. Вместе с тем, значимым вкладом культурной политики в текущий культурный процесс стала новая проблематизация его: те проектные смысло- и целеполагания, те концептуальные инновации, которые существенно расширили видение культурного пространства, как поля, открытого для ценностно-осознанного, интеллектуально артикулированного и культурно-экологически адекватного действия (кто бы и с каких деятельностных, ценностных и знаниевых  позиций им ни занимался). Чтобы убедиться в справедливости этого суждения, вспомним хотя бы о новых для российской ситуации проблемах региональной и муниципальной культурной политики, о новом состоянии отношений культуры и образования, культуры и Церкви, о проблематике этнозащитных функций культуры, или о широко обсуждающихся вопросах об отношении культурных ценностей и духовных благ. И о взаимно-обратимой  страсти уязвляться оскорблением своих религиозных и гражданских чувств. Эффект расширяющегося культурного пространства интересен и сам по себе. Он имеет не только познавательное или экспериментально-творческое, но и прямое культурно-антропологическое значение. Расширенный порядок культуры  - это порядок больший степеней свободы для самоопределения, для раскрытия новых человеческих возможностей,  для личностного роста и родового прорастания. После четверти века занятий этими сюжетами – в рамках Комиссии по эстетическому воспитанию СХ СССР, Теоретического клуба Московского комитета художников графиков, Культурно-экологической акции «Возрождения» и Международного конгресса «Культура и будущее России» при СК РФ, и Ассоциации «Открытый музей» - я не склонен особо полагаться на ближайшие перспективы инсталляции культурно-политических практик. И не потому только, что много дел в стране куда более насущных! А затем, что первостепенным условием ее считаю «перемены ума», медленную публичную кристаллизацию новых когнитивных институтов, определяющих строй нашего мышления о культуре, политике и ... жизни, в той мере, в какой она от них зависит. Наследие, жизнеспособность и развитие: скорее завтра А жизнь не стоит на месте, и не дает держаться вчерашних раскладов и ставок. Так что еще несколько слов в навигационно-стратегическом залоге «скорее завтра». В последнее время — в каналах глобальных коммуникаций — распространяется много цивилизационных мегапроектов (экранных, музейно-памятниковых, культурно-туристических), стратегической целью которых является продвижение: -  альтернативных друг другу  образов жизни (американского, дальневосточно-конфуцианского, исламского, к примеру); - и вместе с тем, моделей конфессионально-цивилизационной идентичности, претендующих занять опустевшее место сворачивающихся  «больших идеологий» индустриальной эпохи[2]. Далеко не везде они нацелены на конфессионально-цивилизационную гегемонию, и не всегда имеют признаки имперских амбиций или радикально-революционного пафоса. Если рассматривать эти цивилизационные мегапроекты в их совокупности, в них можно расслышать интонации скрытой, но вполне реалистической цивилизационной синергии, эффекты которой пока слабо сознаваемы, но, по нашему разумению, весьма действенны. Для того чтобы и России вступить на это поле – с целью цивилизационного диалога и/или конкурентной борьбы, - ей придется осуществить свою культурно-экологическую капитализацию, выдвинув ряд культурно-политических мегапроектов, в рамках которых культурно-исторический опыт страны обретет внятное навигационно-стратегическое выражение и войдет в систему глобальных межцивилизационных коммуникаций. Отсознать культурное наследие, как источник развития и жизнеспособности, — значит увидеть в нем не только самобытный взгляд на мир, неповторимые обычаи образа жизни, но и ту глубинную психологию, имея в виду которую В. Семенцов удачно назвал традицию «трансляцией субъективности». В условиях интенсивного потока технологических, информационных и социально-культурных инновации (и формирования соответствующих планетарных инфраструктур), традиционные психологические культуры начинают играть доселе несвойственную им роль. Когда нагрузки на психику человека достигают порога, за которым начинается деанимация, возникает тяга к использованию тех или иных психопрактик душевного и личностного роста. Традиционные психологические культуры опознаются при этом как источники самообразов внутреннего человека, приемов самоопределения и поведения в «за-личных» (трансперсональных) реальностях. Именно этим оправдывается наше обращение к современной гуманитарной психологии и антропологии — для практико-ориентированного перепонимания проблематики личностно-родового сознания и его зрелости. Язык гуманитарных метафор, концептов и процедур позволяет каждой культурно-психологической традиции выразить себя способом, адекватным самосознанию современно образованного человека и дающим возможность соотносить концепты и процедуры одной традиции — и каждой другой. На этом дело, разумеется, не заканчивается: именно возможность оставаться в синергийно-антропологической точке согласия/несогласия открывает новые творческие и человеческие перспективы — поиска таких тем и областей сообщительности, совместная межцивилизационная проработка которых позволит сделать следующий шаг — к иным, неочевидным в начале, согласиям… и несогласиям. Но это  – скорее завтра!  

[1]      О смысле и различии “сильной” и “слабой” проектности убедительно писала Г.Курьерова  в забытой книге: Итальянская модель дизайна. М., 1993. [2]        Идентичность  интенциональна, но представляет собой константную, неизменяемую -  на каждой фазе развития - интенцию (и практического действия, и мышления). Интенциональность же, напротив, - изменяеемая, динамически-энергийная идентичность. В жизнепрактических – культуро-творческих и культурно-политических контекстах – реализуется их сдвоенная интенционально-идентификационная синергия.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий