Корпоральность и развитие в навигационно-стратегическом пригляде.


Автор:Генисаретский О.И.
Источник публикации: Предисловие к сборнику Корпоративного клуба РЕНОВА «Корпоральность и развитие» — М., Европв, 2007

«Лучшее время, чтобы посадить дерево – двадцать лет назад. Второе время – сейчас».

Озаглавив второй сборник Института Корпоративного Развития как «Корпоральность и развитие», мы хотели подчеркнуть тематическую преемственность наших философско-методологических и социально-гуманитарных изысканий, но также — новые повороты мысли, озвученные на заседаниях Корпоративного клуба ИКР и прописанные в публикуемых теперь текстах его участников.
На страницах этого выпуска представлено понимание корпоральности – как системообразующего качества корпоративного мира и корпоративного дискурса, т. е. различных способов размышления о происходящем в этом мире.

Корпоральность как таковая
Это качество присуще отнюдь не только «большим» компаниям национального и транснационального масштаба, находящимся на фронтире корпоративного развития. Отправляясь от понимающего отношения, мы можем говорить о корпоральности компаний любого размера, уточняя при этом к какой фазе корпоративного развития они относятся. А иначе, какой смысл был бы у развития?
Корпоральны государственные институты, что признается не только применительно к истории государственности. Для её современного состояния весьма характерно и освоение методов стратегического и проектного управления — в управлении государственном, и создание государственных корпораций (со смешанной или собственно государственной формой собственности). Согласно давней традиции, корпоральными считаются конфессиональные, военные и другие «силовые институты».
В муниципальном праве некоторых стран местные сообщества (и местное самоуправление) прямо называется корпорациями публичного права.
Чем эффективней неправительственные и некоммерческие организации, учреждаемые сообществами граждан, осваивают управленческие технологии современного менеджмента, тем явственней проявляется их корпоральность. А поскольку сегодня они привычно зачисляются в состав гражданского общества, есть основания поразмышлять о его корпоральности в целом.
Одним словом, отправляясь от понимания корпоральности, как системообразующего качества, мы ищем возможности расширенного видения корпоративного мира и адекватных ему форм корпоративного дискурса.

Социально-креативное измерение корпоральности
Большая часть статей, помещенных в сборнике, посвящена социально-гуманитарному видению/пониманию корпоральности. Выбирая их для публикации, мы намеренно отошли от широко обсуждавшихся ранее тем социального партнерства, социальной ответственности бизнеса и социально-трудовых отношений. И попытались сделать несколько шагов в сторону социологической проблематизации становящегося корпоративного мира.
Помимо того, что он предельно мобилен и системно ликвиден, то есть способен вступать в институциональные отношения с любыми иными секторами общественной жизни/деятельности, он еще и социально креативен, так как порождает свои собственные коммуникативные модели и стандарты, имплантируя их в эти иные сектора.
В докладе «Предприниматель и корпорация» В. Малявин поделился со слушателями своей убежденностью в том, что «предпринимательская деятельность представляет собой некий вестник, флагман ещё только зарождающегося, не проявленного… подводного континента жизни. Или, точнее сказать, новую форму социальности, ожидающую нас в следующем, если позволительно мыслить такими глобальными категориями, миллениуме». В его написанной специально для данного выпуска работе «Антропологическая перспектива в менеджменте», эта кратко высказанная убежденность обосновывается сравнительным анализом дальневосточного и евро-американского понимания корпоральности. Особую значимость, на мой взгляд, придает ей то, что разыскания В. Малявина выполнены в антропологической перспективе, что сближает его воззрения с пониманием ключевой роли человеческих ресурсов в корпоративном развитии.
Антропологическая перспектива? Что это как не поворот от школярского освоения технологий менеджмента – к человеческому в человеке-работнике, к правам человека на рабочем месте? Обращаться к чувствам, к аффекту, к спонтанности действия, к драйву – значит принимать в работу управления и развития всё, что в повседневной жизни обеспечивает нашу общую жизнеспособность и специальную работоспособность. Ибо на данных внутреннего опыта держится не только частная, домашняя и семейная жизнь, но также и жизнь деятельная, трудовая, предпринимательская и корпоративная.
В устах В. Малявина слова «работать, принимая друг друга в полноте жизненных проявлений» — не розовощекое упование, а эмпирическое обобщение истории китайской цивилизации, сформулированное как гуманитарно-методологический императив1. В многочисленных переводах и изысканиях в области духовной культуры древнего и средневекового Китая наш автор шаг за шагом оттачивал собственные концепции символической типизации потоков жизненного опыта, символической сообщительности, даосского и конфуцианского умного делания традиции, цельного символического и, одновременно, морально-ценностного строя «большого тела» китайской цивилизации. Впрочем, термин «концепция» слабо передает своеобразие малявинской мысли: чтобы почувствовать его вполне, лучше обратиться к неологизму «процепция», намекающему как на рецептивное схватывание уникальной цельности культуры/цивилизации, так и на проактивное распространение свойственной им антропологической модели духовно-практического опыта – на будущее мироразвитие. Вопрошания В.Малявина о возможном будущем обращены теперь не столько к Дальнему Востоку, сколько к Западу и России, в чем читатель может убедиться, познакомившись с его публикациями в «Русском журнале».
В гуманитарно-академические тексты Малявина по умолчанию вплетены нити символически-толковательные. Причем утком этого плетения стал самообраз автора, предстающиий его на сцене письма в качестве живого носителя «антропологем», извлеченных им из символической цельности традиционной культуры. Именно они, на мой взгляд, и обеспечивают символическую достоверность и, если угодно, семантическую эффективность его умудренного личным духовным опытом письма. А за одно, и самоподобие, и неповторимое самодействие автора.
Конечно, порыв к корпоративному освоению внутреннего опыта сам по себе не технологичен, но, с другой стороны, его значение не ограничивается и вестью о возможном возвращении человека к себе, к человечности в себе. Простодушный девиз «всё во имя человека, всё на благо человека», записанный в Моральном кодексе строителя коммунизма, мало кем воспринимался всерьез в виду его очевидной исторической непосильности и… гуманитарной невменяемости.
Конечно, корпоративность, построенная на внутреннем опыте, на символической сообщительности и аффекте, это — антропологическая надежда, но надежда, подкрепляемая гуманитарным видением человека, его места в становящемся миропорядке. Не говорит ли она также о приближающемся конце маргинализации корпоративного мира? О потребном обновлении нашего социологического и антропологического воображения, причем на основе корпоративных концептов?

Социально-интеграционное измерение корпоральности
Если темой В. Малявина стали социально-креативные эффекты корпоративных процессов, то тема статьи С. Галушкина, Ж. Загидуллина, М. Флямера — социальная реинтеграция основной деятельности компаний. Речь тут идет о том, каким образом в сложившиеся — на предыдущих фазах развития — структуры корпораций включаются  интересы иных социальных групп, и каковы коммуникативные форматы, позволяющие учитывать эти интересы в выборе стратегий корпоративного развития.
«Ключевым для понимания перспектив социальной реинтеграции стало представление о социальной среде бизнеса как совокупности… стейкхолдеров (stakeholder), т.е. групп или индивидов, которые влияют, и/или на которых влияет достижение целей компании <…>
В представление о стейкхолдерских отношениях включен момент выявления и охвата целостности деятельности… Иными словами, объектом рассмотрения и практических действий должна стать не столько отдельная компания, сколько все ее социально-экономическое тело, включая стейкхолдеров. Последовательное развитие этих представлений приводит к появлению нового идеала корпоративного развития современных компаний – стать компанией стейкхолдеров, а не компанией акционеров. лючевой ресурс «компании стейкхолдеров» — устойчивые и доверительные отношения со стейкхолдерами, так называемый капитал сотрудничества. А одним из основных процессов деятельности менеджмента становиться особым образом организуемая коммуникация между компанией и стейкхолдерами» .
Стоит вспомнить также, что идея стейкхолдинга получила распространение в качестве центральной экономической идеи лейбористской партии в Великобритании в конце 1995 г., как «радикальная форма сохранения интересов акционеров».
А питательной средой для нее была энергичная полемика по поводу ожидавшейся – во времена расцвета неолиберализма 1980-х годов — сверхэффективности свободного рынка2.
Известный юнгианский психоаналитик Э. Самуэлс объясняет это ожидание тем, что рыночная экономика стала «нуминозным образом во всемирном масштабе… как и всякий любой другой яркий образ или идея… идея рыночной экономики глубоко очаровывает людей, вне зависимости от того, хотят ли они быть очарованными или нет. Когда что-либо нуминозное появляется на сцене, взгляды на вещи мгновенно поляризуются. Существование полярных взглядов на рыночную экономику очевидно для каждого: с одной стороны представлены те, кто верит, что рыночная экономика является единственной работающей экономической системой, и что она есть гарант свободы, либерализма и демократии. С другой стороны, есть и те, кто рассматривает рынок с его безжалостностью к людям как грабеж, расхищение и разграбление планеты, как эксплуатацию женщин и детей, как постепенное разрушение будущего, которое отнимается у наших потомков».
Эта психологическая возбуждающая навязчивость выбора«не позволяет нам увидеть другое более здоровое явление, а именно, то, что спор относительно рынка (на Западе – О. Г.) политически заглох» и перешел в финансово-правовую и институционально-корпоративную плоскость.
«Новый спор» пошел не между «правыми» и «левыми», «глобалистами» и «зелеными», и был окрашен цветами партийных идеологий лишь в малой степени. На одной стороне его стояли модифицированные рыночники (не только в лейбористской партии или в администрации Клинтона, но также и в западно-европейских социал-демократических партиях, в правящих кругах Восточной Европы, а иногда даже в … экономиках тихоокеанского региона). На другой, альтернативные экономисты, целиком посвятившие себя попыткам изменить систему наших ценностей и даже сами способы, с помощью которых эти ценности достигают нашего гражданского сознания, а, следовательно, и формируют наш взгляд на экономику.
Модифицированные рыночники нацелены на социальный рынок, под которым понимается экономическая система, подразумевающая определенную степень правительственного регулирования бизнеса и финансов плюс гарантии для тех, кто является участником рыночных отношений. Модифицированные рыночники заинтересованы в увеличении продуктивности через правительственное поощрение инвестиций в новые технологии и оборудование, в экстенсивные программы по переподготовке, хотя они и испытывают «зеленые» чувства по поводу загрязнения окружающей среды и т.д. Модифицированные рыночники верят, что сама рыночная система в комбинации с увеличением социальной защищенности (а значит и с возрастанием социальной справедливости) способна приводить к росту эффективности труда. <…> Они сильны установкой на реальную политику и относительно слабы в способности адаптироваться к изменяющимся общественным ценностям.

Альтернативных экономистов меньше занимает продуктивность, но они предпочитают, следуя различным экологическим и социально-гуманитарным воззрениям, исследовать демонтаж индустриальных инфраструктур в поисках поддерживающего развития и большего экономического баланса между странами Севера и Юга. Они хотят децентрализации экономической деятельности, стремятся уважать местные особенности и специфику локального (территориального) знания. Они уважительно относятся к особенностям местного производства и испытывают на прочность традиционную мудрость путем, например, экспериментирования с отдельными валютными системами, в которых не используются обычные бумажные деньги. Будучи убежденными, что работа – это форма самовыражения и самосозидания, они также интересуются такими областями, как переподготовка, причем не только в целях увеличения продуктивности, но также и для повышения уровня жизни.
Подводя итог изложению позиций состязающихся сторон, Э. Сэмуэлс сам замечает, что нет никакой необходимости полностью соглашаться с тем, как изображен или описан данный спор: важно, что это – спор между прогрессистами! Поставив их аналитически по разные стороны барьера, он полагал, что так «мы получаем зримый доступ к собственным социальным ресурсам и возможность реально видеть свои человеческие возможности». Откуда, по его мнению, возникла идея стейкхолдерства.
С. Галушкин, Ж. Загидуллин и М. Флямер переосмысляют эту идею на свой манер. Приживется ли концепт стейкхолдерства в отечественной управленческой практике, или ему найдется социологически осмысленный русскоязычный эквивалент, — покажет время. Мне же пока представляется очевидным, что стейкхолдерская коммуникация – это корпоративный вариант ценностного партнерства, и что роль в нем риторической аргументации первостепенна.
Но на каком бы языке не вещал бизнес о своей роли в обществе, латентным фокусом риторических прений в корпоративном мире остается ценность развития.
Чаще всего слово развитие употребляется по очевидности, но не по оговоренному согласию. Не значит ли это, что для социальной практики бизнеса развитие стало элементом институциональной риторики, своего рода социально-профессиональной самоценностью? Такое словоупотребление действительно закрепилось в терминах «устойчивое развитие», «управление развитием», и «стратегия развития».
Но стоит только выйти за пределы риторики социальной ответственности, как благопожелания об участии России в мировом развитии наталкиваются на фактическое сопротивление делового сообщества: сначала и прежде всего успех в основной деятельности – освоение новых рынков, использование конкурентных преимуществ и (и в конце концов, прибыль), а уж потом…
Это несовпадение целеполаганий по отношению к основной деятельности компаний, с одной стороны, и к социальной политике, с другой, дорастает до острого противоречия на фоне практики GR, которую можно трактовать как формирование в обществе единого управленческого пространства, в котором происходит процесс конверсии разных видов управленческой деятельности: в производственной, финансовой, политической, гражданской, государственной и других областях.
В последние два-три года государственная власть, формируя новый вариант управляемой демократии, явно стремится переключить общественное внимание на формирование институтов гражданского общества (и парламентско-партийной системы государственного управления). На фоне замедления темпов демократизации в мире упование на сверхэффективность «общественных палат», «приемных» и пр. представляются мне чрезмерно ажиотажным.
При этом незадействованными остаются внутренние креативные резервы стратегий корпоративного управления (и корпоративной культуры), их способность генерировать новые формы социальности, социальной ответственности и доверия.

Цивилизационное измерение корпоральности
Однако, помимо социально-креативных и социально-реинтеграционных эффектов, в составе корпоративной мысли с недавних пор стало просвечиваться еще одно социально-гуманитарное измерение – цивилизационное, в рамках которого начали говорить о корпоральности и стратегизме, как сопоставимых цивилизационных феноменах (современности).
Ясное дело, предисловие к сборнику разных текстов на разные темы – не место для подробных разъяснений едва наметившегося поворота мысли в сторону цивилизационной трактовки корпоральности. Вполне достаточно обратить внимание на следы ее в некоторых из этих текстов и кратко высказаться о ее методологических особенностях.
Какие преимущества обещает подобный поворот мысли в познавательном и проектно-стратегическом отношении к корпоративным процессам?
При каких переменах в понимании цивилизационности он оказался бы реалистичным и плодотворным?
Косвенные свидетельства того, что указанный поворот действительно имеет место налицо.
(а) Это произошедшая после выхода книги С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций» — и полемики вокруг нее — резкая политическая мобилизация цивилизационного дискурса и перестройка на его основе геополитических практик. Двухсотлетняя история научных исследований цивилизационного разнообразия человечества, отражавшие их результаты типологические панорамы  Данилевского, Шпенглера, или Тойнби к тому времени оказались скорее на запасной скамье, чем в рабочем арсенале геополитики.
(б) Возродившийся в российском интеллектуальном сообществе интерес к цивилизационной проблематике — в связи с поисками специфики «русской цивилизации», «русского мира». В самое последнее время он оказался политически сфокусированным вокруг проблем цивилизационной идентичности и цивилизационного суверенитета.
(в) Выплывшее на публичную поверхность соперничество имперского и цивилизационного дискурсов (при состоявшемся понимании пережиточности первого из них и не проработанности второго).
На примерах «империи зла» Р. Рейгена, «либеральной империи» А. Чубайса или «пятой империи» авторов газеты «Завтра» хорошо видно, что мы, читатели, имеем тут дело скорее с риторической метафорой, чем с проектно-стратегическим концептом, или даже протоконцептом.
С другой стороны, легко заметить, что цивилизационный дискурс многое исторически наследует от имперского: например, общую им способность удерживать в своих пределах множество разных этносов, культур и конфессий; обеспечивать приемлемый уровень их добрососедства; выращивать в своем составе «долгоиграющие» сословные, университетские и профессиональные корпорации, «высокие» духовные практики и культурные институты.
То, как между собой связаны стратегичность и корпоральность – практически очевидно из опыта управления большими компаниями (и другими сложными организационными структурами), где стратегический уровень управления – вполне привычная реальность. А вот целесообразность их рассмотрения в цивилизационном горизонте очевидна куда менее. Во многом из-за того, что цивилизации воспринимаются как слишком далеко отстоящие от нужд корпоративного развития.
Но хотя цивилизационная природа корпоративного мира не стала еще предметом практико-ориентированных исследований, она внятно проглядывается во многих текстах современной мысли. Разве давние споры о влиянии ТНК на ход мирового развития не свели в одно поле мысли мир, с его цивилизационным разнообразием, и корпоративное развитие, влияющее на судьбу всех цивилизаций, своеобразие которых, как считают антиглобалисты, оказалось под угрозой?3 И разве тема нового миропорядка, вставшая в центр политической мысли, не привела уже к необходимости диалога цивилизаций, а в версии ООН – альянса цивилизаций?
Вспомним, однако, что речь в нашем предисловии идет всего лишь о повороте в тематике изысканий и обсуждений Корпоративного клуба, т. е. о живом процессе, в котором за каждым шагом поиска следует выбор, определяемый посильностью видения/понимания, внятного выражения интеллектуальных намерений, уверенных сомнений и критики. Посему – в этих скромных пределах – стоит приглядеться, как В. Малявин в своих публикациях развивает  представления о корпоральности на материале китайской цивилизации, а А. Пятигорский, читая лекции в Московской школе бизнеса по философии буддизма, знакомит с особенностями древне-индийской и тибетской цивилизации тех, кому предстоит работать в мировой корпоративной среде. Притом, что и тот, и другой делают это в России, привлекая внимание слушателей как раз к цивилизационному горизонту процесса корпоративного развития4.
Софья Малявина в статье «Коммуникация в проекте, или коммуникативное сопровождение проектной деятельности // Кентавр № 35 (февраль 2005) определила жанр подобной работы как управление пониманием. Я пока предпочитаю говорить о навигационно-стратегической интенции, признавая, что на данной фазе корпоративного развития для нее не найдено пока общепринятых форм функционального выражения. При таких условиях остается следить за развитием событий, цель которых – поиск новых интеллектуальных ресурсов корпоративного дискурса.

1.Генисаретский О. И. Возвратно-поступательное чтение: символ и историческая реальность в дискурсе В.Малявина // В. В.Малявин. Империя ученых. – М.: Европа, 2006.

2.Сэмуэлс Эндрю. Тайная жизнь политики /Перев. С англ.. вступ. ст.и коммент. В. В.Зелинского. — Спб.: ИЦ «Гуманитарная академия», 2002. — 285 с.

3. Впрочем, задолго до разговоров о глобализации об этих сюжетах Макс Вебер написал в “Протестантской этике и духе капитализма”: «В настоящее время стремлениё к наживе, лишенное своего религиозно-этического содержания, принимает там, где оно достигает своей наивысшей свободы, а именно в США, характер безудержной страсти, подчас близкой к спортивной. Никому не ведомо, кто в будущем поселится в этой обители аскезы: не возникнут ли к концу этой грандиозной эволюции совершенно новые пророческие идеи, возродятся ли с небывалой мощью прежние представления и идеалы или, если не произойдет ни того, ни другого, не наступит ли век механического окостенения, преисполненный судорожных попыток людей поверить в свою собственную значимость. Тогда-то применительно к “последним людям” этой культурной эволюции обретут истину следующие слова: “Бездушные профессионалы, бессердечные сластолюбцы — и эти ничтожества полагают, что они достигли ранее ни для кого не доступной ступени человеческого развития” (Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990, с. 207). [Примечание составителя и редактора книги Лео Штраус. Введение в политическую философию. – М.: Логос, Праксис, 2000 Т.Дмитриева].

4. Мою точку зрения на возможности цивилизационной риторики, — в сравнениии с другими жанрами риторической словестности, — см. в статье: Государственность и общество в зеркале публичной риторики // Российское экспертное обозрение, N 5(19), 2006.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий