Отзыв доктора искусствоведения О.И.Генисаретского


Диссертация Н.В.Фомичевой «Взаимоотношение теории и художественной практики в ситуации постмодерна», выполненная на материале недавней истории российского актуального искусства и его «постмодернистской» рефлексии, - самостоятельное, хорошо документированное исследование. Автор с редкой серьезностью, хотя и без занудства,  отнеся к методологической оболочке своей работы, отчего её понятийный аппарат почти незаметно соприкасается с эмпирическим материалом. И хотя чтение работы не назовешь легким, оно не оставляет ощущения вязкости и, вступив в поток текста, сразу чувствуешь, что оно не будет напрасным. Особого внимания заслуживает, на мой вкус, исследовательская позиция автора, связанная с ней стратегия авторской мысли и её дискурсивный жанр. И то, как они  - позиция и жанр – определяют далее содержание работы, её ценностную интонацию и предощущение будущего выбранной для исследования темы, свидетельствуют как о художественной искушенности автора, так и об изрядной  продуманности исследуемого материала. Позиция диссертанта подчеркнуто исследовательская, хотя за ней угадываются  педагогические и социально-терапевтические опыты автора, разделяющие с исследованием вкус к объективности. Этим концептуальный текст Н.В.Фомичевой отличается, во-первых, от авторских концепций представителей Школы московского концептуализма, во-вторых, от текстов идентифицировавшихся с этой Школой искусствоведов (текстов  установочно комплиментарных),  а в-третьих, от культурологов и философов, авторски же развивающих свои постмодернистские концепты. Говорящая сама за себя последовательность изложения - гл. I «Топография дискурса об искусстве» (исходные основания; формы наблюдения; способы описания);  гл. II «От пустоты – к симулякру» (базовая метафора шизоидности;   связанные с ней стратегии интерпретации;  деконструкция формы, приведшая к идеологическому тупику); гл. III «Границы текстовой реальности» (реальность российского концептуализма и акционизма; актуальное искусство перед лицом новой социальности; принятие искусством сервисной функции; перерождение имени автора в знак меновой стоимости произведения) – лишь отчасти передает погруженность автора в контроверзы отношений актуального искусства и его актуальной рефлексии, нашедшей на очень недолгое время видимость адекватного сознавания именно в «постмодернистских» концептах. Доверие к намерениям и выводам автора во многом поддерживается тем, что позиция его не просто декларируется, а представлена в  последовательном развертывании исследовательской стратегии: от наблюдения и описания актуального (живущего большей частью в событиях и деяниях, а не застывших объектах) - через  истолкование и переистолкование их, событий и действий, что существенно меняет созначность смысла, формы, функции, эффекта  (и других категорий социально-эстетического опыта) - к распознаванию границ текстуальной выразительности творческого опыта, доступного в рамках установки на социально-эстетическую актуальность. Не малой удачей Н.В.Фомичевой является, на мой взгляд, и то, что на каждом шаге осуществления этой стратегии  ей удалось нащупать и дать нам почувствовать своеобразную познавательную  прагматику актуальной рефлексии актуального эстетического опыта, что, на мой вкус,  служит укреплению нового доверия к познавательным возможностям искусствознания, а не только –ведения. Хотя пути рефлексии событий/деяний актуального искусства изучаются в диссертации в основном на материале постмодернистского дискурса, диссертанта вряд ли можно упрекнуть даже в ретроспективной  - идеологической или психологической - ангажированности. На мой взгляд случай Н.В.Фомичевой иного рода: тут мы имеем дело не с апологетическим, а  с познавательно-приемлющим отношением к материалу, допускающим довольно значительный градус критицизма и концептуального переистолкования материала. Кажется также, что именно приверженность исследовательской  позиции позволила диссертанту,  не зависая в ощущении «пустоты… возникшей на месте ранее господствовавшей идеологии постмодерна», сохранить приемлющее отношение к исследуемому искусству (даже в весьма экстремальных его проявлениях). Дело тут не в том, что исследователь работает с  современными актуальным акциям свидетельствами их авторов и наблюдателей,  не в архивных перезаписях этих свидетельств:  а в том, что, по опыту Н.В.Фомичевой,  исследователь – столь же актуальная роль в актуальном социально-эстетическом  процессе,  как и роли других её участников, наблюдателей и аналитиков. Актуальному искусству, по-видимому,  свойственна столь значительная рефлексивная открытость,  что границ ей -  в отличие от способности к его концептуальному  оформлению – пока не видать. Впрочем, в случае работы Н.В.Фомичевой положительно-приемлющая ценностная интонация  куплена ценой неторопливого собирания терминов-концептов из разных углов социальной, эстетической и философской практики героев её исследования, собирания, в ходе которого они как-то ненавязчиво превращаются в рабочий аппарат её собственной работы. На этой почве иногда при чтении диссертационной работы возникает даже ощущение потери дистанции между голосами персонажей анализируемого автором перформатива  «актуальное искусство», с одной стороны,  и её собственным голосом исследователя, с другой. Некоторые из подобных слияний вполне можно было бы принять за понижение уровня рефлексивного контроля. Однако, что нам мешает предположить, что в большинстве таких случаев мы имеем дело с точками неразличимости, неприменимости различающей рефлексии и, напротив, применимости отождествляющей, «причастной» рефлексии, дающей эффект присутствия (без ангажированности)  и принятия (без комплиментарной ажиотации)? Да, этот модус взаимосвязи социально-эстетического опыта и его философско-концептуальной рефлексии скорее выражен в потоке диссертационного текста, чем в его терминологически-концептуальных узлах. Но это обстоятельство, на мой академический вкус, нельзя считать решающим недостатком кандидатской работы. Напротив,    присутствие в ней следов живого исследовательского опыта, стремления «видеть» то, что в актуальном искусстве намеренно  случается в виде действий/событий, что «дает знать» о себе аффектами (страстями, выбросами трансгрессии) и эффектами удовлетворения и/или завершения, заслуживает всяческой поддержки. Формулируя методологические установки исследования, Н.В.Фомичева обнаружила также весьма перспективный взгляд на природу современного социально-эстетического опыта: размещение прагматики в поле «обменных» и  коммуникативных отношений, позволило ей аналитическому фокусу прагматики противопоставить столь же аналитический фокус антропологии и тем самым срастить антропологический дискурс с осевым временем самодвижения актуального искусства. Прагматика стала формой сознавания (рефлексии) практики, а судьба человека и человечности – её сознаваемым. Аффекты и катарсис вновь оказались на своем месте, теперь это уже не место свидетелей и судей, врачей или учителей, а пациентов или подсудимых, или, в лучшем случае, - участников лабораторных испытаний. Этот ход мысли диссертанта можно понимать так, что – в специфических российских условиях последней трети XX века - актуальное искусство стало заостренно проживаться как экран антропологической диагностики и прогностики, как полигон для тестирования антропологических проектов и утопий. Складывалось впечатление, что художник, критик, куратор, аналитик-супервизор и прочие персонажи на театре актуального искусства вновь затребованы в качестве «акторов», «субъектов» социального действия, «экспертов» культурной политики. Но теперь уже не  для «производства субъективности», как  было во времена «сильного» авангарда в 20-е или 60-е г.г. прошлого века, а скорее в духе «автопоэзиса» и поиска прецедентных событий, способных институционально оформлять социально-эстетический опыт  и предлагать миру повседневной деятельности креативно-инновационные сервисы. Справедливости ради,  нужно заметить, что диссертант не ставит вопроса о реалистичности этой аксиологической видимости: было ли впечатление о социальной затребованности объективной иллюзией процесса, элитарной амбицией или маркетинговой стратегией, в исследовании Н.В.Фомичевой остается не проясненным. Флер маргинальности, показательная для «пессимистов» от  искусства склонность к «социально потустороннему»,  к «тамошнему иному», а не к «здешнему другому» оставляют нас в состоянии щемящей неопределенности. К тому же вне поля зрения автора остался право-радикальный вариант актуального искусства, являющийся естественным дополнением лево-радикального и социально-нейтрального (пессимистического, вяло-шизоидного) его вариантов. Можно согласиться с низкой эстетической оценкой акций новой правой, но, кажется,  множащиеся конфликты левого и правого крыла акционизма стали бы куда понятней, если признать их играми на одном и том же поле. Характерно, что чуть ли не единственное терминологически значимое упоминание «культуры» в тексте диссертации приведено в цитате-сетовании Д. Пригова: «описывая постмодернизм … стараются подчеркнуть его как бы разрушительность, безысходность подобного способа бытования в культуре и описания ее». Умилившись трогательно всепрощающему  «как бы» поэта,  согласимся с его интуицией: после современности, - а лучше сказать впереди нее, между настоящим и будущим, можно и не испытывать  нужды в концептах культуры, художественной ценности, подлинности или совершенства. В этом особенном состоянии антропологической трансгрессии, «заглядывания в душу» действительно часто случается выход за пределы ценностно-оправданной, осмысленной и целесообразной мысли/деятельности. Это «зона» рисков и шансов, валидации и инвалиности,  - но с каких это пор «сталкеры» стали профессиональными стяжателями преференций? Характерно также, что не испытывая нужды в «культуре»,   российские актуалы охотно прибегают к «культурной политике». На эту специально не рубрицированную тему в диссертации Н.В.Фомичевой есть много метких замечаний и суждений. Позволю себе пожелать автору оформить их  в отдельную публикацию и тем самым обнародовать успешные итоги своего обучения на Факультете менеджмента в сфере культуры Московской высшей школы социальных и экономических наук. В целом же работа, представленная Н.В.Фомичевой в Ученый совет Российского института культурологи РФ на соискание ученой степени кандидата философских наук (по специальности 24.00.01  - Теория и история культуры) отвечает требованиям, предъявляемым к диссертациям по этой специальности. Н.В.Фомичева показала себя как самостоятельный исследователь и заинтересованный участник исследуемого процесса, удачно совмещающий эти две – не так легко совместимые – роли. Она продемонстрировала хорошее владение методологическим и культурологическим инструментарием исследовательской работы. И что на мой взгляд также не маловажно, познавательную страсть и достойную исследователя приемлющую требовательность оценок и анализов.    Автореферат диссертации достаточно точно и полно отражает ее основной текст. Считаю, что Н.В.Фомичева несомненно заслуживает присуждения ей искомого звания кандидата философских наук (по специальности 24.00.01  - Теория и история культуры).

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий