О памяти


Автор:Дмитрий Шушарин

 

О памяти[1]

<…>

После Гегеля никто, кажется, не определял искусство с такой силой, как Пруст. В последнем томе он объяснил, зачем нужно искусство, и тем самым — почему оно было и будет. Искусство — найденное время, борьба с небытием, с ужасом бесследности. Обретенная предметность, ибо всякий предмет — остановка времени.

Творческий дух одержал величайшую свою победу — остановил реку, в которую нельзя вступить дважды. То есть творческий дух выполнил условия известного договора, признав мгновение прекрасным и призвав его остановиться. Выпадение из макроконтекста культуры, неизбежное для атеиста, поскольку макроконтекст скреплен надкультурной вертикалью, приводит к тому, что смысл не распознается автором высказывания.

А кроме того, почему именно Пруст? Есть более лаконичное высказывание русского писателя, завершающее, что весьма ущественно, книгу его воспоминаний: “Однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда”. И ведь просто увиденное — без следов в искусстве. “И небылица былью станет, // Коли певец ее помянет” — это по-другому поводу.

“Ужас бесследности” преодолевался по-разному. В атеистической традиции предлагалось вообще его упразднить. Настаивая на его существовании, Гинзбург делает максимально возможное для атеиста, отстаивающего ценность человеческой креативности. Но, во-первых, предмет время не останавливает, а наоборот, придает ему динамизм, — сужу об этом как человек с богатым археологическим опытом. Во-вторых, зачем его останавливать? В-третьих, “во времени не находим ничего, кроме последовательного порядка настоящих моментов”. (Николай Кузанский). А в суждениях Лидии Гинзбург этот порядок исчезает, растворяясь в истории, объявляемой реальностью.

Так ли? Ведь реален только он — этот порядок. И именно его реальность противостоит хаосу, поскольку именно в нем существует “однажды увиденное” и запечатленное либо в искусстве, либо просто в памяти.

Противостояние памяти и тоталитаризма не ограничивается политической сферой. Уходящий век породил еще и тоталитаризм культуры, поставившей под сомнение фундаментальные христианские ценности, в том числе и линейную темпоральность. Языческий циклизм тоталитарных режимов, не признававших реальности ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, очевиден, но антимнемонический заговор культуры еще не раскрыт.

Память — атрибут настоящего, условие его реальности. (“Утрата памяти честной, неискаженной равносильна потере реальности”. Надежда Мандельштам). Она всегда современна и своевременна, а потому креативна и не дает хаосу овладеть миром предметов, чья изменчивость свидетельствует о течении времени. В известном смысле память вообще не может и не должна быть обращена в прошлое, иначе она порождает беспредметность, в том числе беспредметное искусство. Остановка времени, остановка момента — это смерть памяти, гибель настоящего, потеря реальности, временный успех врага рода человеческого (у него они только временные).

Память — основа рефлексии. Но рефлексия не может сводиться к упражнением вроде прустианских (для избранных) и фрейдистских (для всех). Причем наследие обоих, безусловно, крупнейших деятелей, во многом определивших интеллектуальную и культурную историю XX века, потеряло актуальность несколько десятилетий назад.

Парадокс в том, что они принесли в наше столетие запреты, нормы и ценности прошлого века, которые преодолевались и переосмысливались довольно долго.

Психоанализ потерял актуальность с последним поколением, чье детство прошло в семьях, которые условно могут быть названы викторианскими. Обращение к детству для людей этого поколения постепенно переставало быть одним из источников креативности. (Советские “путешествия в страну детства” — это феномен тоталитаристского инфантилизма.)

Что же касается людей постфрейдистского общества и остпрустианской культуры, то им придется осознать, что поиски утраченного времени, разрушая память, ослабляют даже не способность к рефлексии, а потребность в ней, то есть потребность в самоидентификации. Личность, человеческое Я превращается в запруду для реки времен, во временной отстойник. Человек pадерживает время в себе, но при этом теряет себя во времени. Теряет субъектность и свободу воли.

Но ведь суббота для человека, а не человек для субботы. Время для нас, а не мы для времени, оно даровано нам, а не мы принадлежим ему. Мы не рабы времени и не рабы искусства, что бы ни писал по этому поводу Пастернак. Атеизм предлагает преодолеть “ужас бесследности”, или же отрицая креативность, или же, как Лидия Гинзбург, абсолютизируя креативность культуры. Последнее следует признать столь же неприемлемым для культуры, как и экспансию личности, отрицающей культурное посредничество. Поскольку это экспансия культуры, отрицающей ценность личности вне культуры. Что неизбежно при атеистическом толковании отношений между культурой и личностью, чья ценность трансцендентна и не зависит от “ужаса бесследности”. Христианство вообще обессмысливает любой ужас и любой страх — оно антифобийно по своей природе. И утверждает креативность личности, а значит и креативность памяти — о чем, собственно, и сказал Набоков.

Но это лишь потенция креативности — культурной и внекультурной. Условие же ее актуализации — свобода воли.



[1] http://www.rol.ru/news/magazine/novyi_mi/redkol/sh/dsh.htm

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий