КУЗНЕЦОВ В. ЭССЕ ОБ АТОМНОМ ОРУЖИИ И АТОМГРАДАХ. КУРС «ГУМАНИТАРНЫЕ СТРАТЕГИИ И ПРАКТИКИ». 2002 Г.


Источник публикации: Архив МВШСЭН Введение

And they tell us, `With this the war is over`... Denise Levertov

Когда требуется подвести итог определенному  историческому периоду, сознание начинает двигаться в плоскости “предметной” памяти, разворачивая структуры соответствующих человеческих практик и пространства инвенций в их временном изменении на выбранном отрезке и в их человечески преломленных судьбах. Изобретение как процесс и предмет работают здесь как формы концентрации и хранения желания совершенствования. Внутренние условия конкретного периода рождают специфические комплексные объекты, связанные с различными областями человеческой активности, накапливающие социально-мифологические смыслы и, в некоторых случаях, сильно изменяющие будущее. Субъект инвенции эксплицирует намерение иметь набор  “машин”, моделирующих современное для каждого видение contemporary culture, что, в  идеале, способствуюет проектированию, расширению и развитию возможностей человека. Ряд наиболее влиятельных изобретений всегда представляет собой  так называемые “символы времени”2. В веке “пара и электричества” частота появления технико-социальных новаций была сравнительно  невысокой, так как циклы ранней индустриализации совпадали с временем жизни и распространения конкретного изобретения. В   ХХ  веке асинхронность развития науки и аккультурации новых явлений делает их набор более широким, причем период существования каждого определяется целым комплексом прежде всего социально-культурных детерминант. За последние сто лет появились и стали культурными фактами автомобиль, самолет, радио, телевидение, антибиотики,  компьютер,  ядерное оружие... Каждое явление этого ряда появилось как глобальный технический и технологический проект, прошло фазу интеграции в социум и приобрело определенные координаты в человеческом измерении. Некоторые из них стали факторами, определяющими направления развития цивилизации. Некоторые оказались катализаторами  негативных эффектов разной силы и разной управляемости. В целом же и общем, и именно по  своей амбивалентности, они стали  причиной возникновения целых направлений  философии науки и специальных разделов философии техники. Следует, однако, отметить, что в этом ряду присутствует одно изобретение, оказавшееся в экзистенциальном плане намного сложнее, чем представлялось  его разработчикам в 40-е годы. Это—ядерное оружие, nuclear weapon, заимствованное и используемое военными достижение физиков, наиболее великое и  самое проблематичное явление столетия. С момента первых испытаний в Алмагордо до сегодняшнего дня тема ядерного оружия стала чрезвычайно обширной и многоаспектной. Тем не менее в нашем сознании соприсутствуют несколько довольно стабильных представлений о нем. Во-первых, почти всегда удерживается план военно-политический, включая многочисленные коннотации идеологического  и социального характера. Во-вторых, это круг личных эсхатологических и нравственных представлений об объекте, связанных прежде всего с психологическими эффектами его существования. Третья рамка представлений—внимание к проблемам контролирования и управления ядерным оружием, причем в этом случае на первый план выходят прагматика и практическая и социально ориентированная его аксиология. При всем этом массовый интерес к “бомбе”  сильно уменьшился, а прекращение холодной войны и новые приоритеты вытеснили ее на периферию общественного внимания. Тема стала для современной науки практически маргинальной, так как работа с ней сводится к этико-экологической критике или, наоборот, историко-политической апологетике с упором на государственные интересы и социальные зависимости. Предлагаемый текст не является рефератом в точном значении этого слова  и носит почти исключительно проблемный характер. Причинами этого служат, во-первых, отсутствие развитой феноменологии  nuclear weapon в рамках гуманитарной культурологии, во-вторых, чрезвычайное, но малополезное многообразие работ специального характера, в особенности историко-техничеких и историко-политических, что и делает невозможным решение некоторых назревших вопросов существующими средствами. Постановка вопросов и очерчивание границ некоторых из возможных антропологий ядерного оружия—основная задача настоящего исследования и,  следовательно, лишь многомерность человека становится пределом предлагаемого здесь размыкания внутренних границ темы. Определение социально культурных пространств присутствия nuclear weapon, выраженное через призму человеческого, может задать направление переобустройства, обживания темы под новые форматы новых периодов ее исследования. Концептуализация “Антропологические и аксиологические принципы лежат в основе методологических исследований в области технической эстетики, поиска гармонической соразмерности технических систем и среды обитания человеческих обществ, разработки проектов “альтернативной техники”, то есть ориентирующейся на “подлинные”, а не искусственные потребности человека…”3. Таким тезисом выражается намерение придать существующим исследованиям технических феноменов желаемую человечность. В этой связи в качестве первого шага логичным было бы попытаться представить некоторые аспекты попыток исследований проблем ядерного оружия в контексте аппаратов философии науки и философии техники, и выявить необходимые нам в дальнейшем опорные структуры, тем более, что “философия не имеет права игнорировать ни одного действительно серьезного вопроса, на который другие науки не хотят дать ответа”4. В одном из ракурсов основой размышлений становится оппозиция технического и научного знаний, поскольку именно она моделирует блок этических определителей рамки “задачи/последствия” относительно nuclear weapon. Техническое знание всегда детерминировано определенными целями нашего действия, то есть отвечает на вопрос о достижении целей через определенные процедуры и с помощью определенных средств/ресурсов. Оно всегда дает ответ на вопрос об объекте, его устройстве и его действиях, но не вообще, а только с точки зрения достижения субъектом знания конкретизированных в задачи целей. В этом случае субъекта интересует не объект как таковой, а достижение целей при имеющихся  технологиях и методах действия. В этой системе отсчета основным является вопрос с quid. Научное же знание всегда есть “фотография” объекта, “объективная” фиксация законов его жизни—безотносительно к  целям и способам воздействия на него5. Техническое знание отличается более сложной системной организацией, причем объекты этого знания всегда имеют искусственную природу. В научном знании популярен тезис о “естественности” объекта, о выявлении природных (физических) закономерностей его существования, получении инварианта свойств, субстанции исследуемого. В этом свете размышления о ядерном оружии приобретают определенный вектор. С самого начала nuclear weapon—предмет технического, инструментального знания. Появление “бомбы” восходит к физическим исследованиям прикладного характера, изначально ориентированным на получение энергетического продукта большого КПД. При более детальном рассмотрении, изобретение ядерного оружия—двумерный процесс, в котором  сосуществуют собственно научная составляющая, апеллирующая к важности изучения  ядерной физики,  и прагматическая,  поглощающая первую. Противоречие внутри всей ядерной парадигмы: ученые  занимаются благородным делом исследования распада ядра, но возможны такие исследования исключительно в условиях секретной государственной военной политики. Мирный атом появляется как побочная, но не менее закрытая (по причине сложности и опасности) отрасль энергетики. Создание ядерного оружия любой ценой в самое короткое время становилось в 40-50-е важнейшей государственной задачей США и СССР, поэтому атомная техника есть результат глобального военно-технического проекта, ориентированного на стратегические задачи поддержания и развития геополитического статуса и выполняющего ряд дипломатических и, в последнюю очередь, собственно милитаристских планов. Необходимость его не определена в человеческом, но укоренена в нем конкурентной природой homo sapiens, сконструирована в нем законами совершенствования оружия. С другой стороны, его развитие поддерживается развитием теоретической ядерной науки и эволюцией сообществ, профессионализирующих  и воспроизводящих ее. Создание ядерного оружия происходило во многом на волне технологического детерминизма, следовательно постулировалось, что техника и технология руководствуются универсальными критериями развития. Среди этих критериев важны такие, как эффективность, экономичность, системность, надежность. При этом комплекс “внешних” факторов, связанных с контекстами создания, существования и применения nuclear weapon воспринимался как  сдерживающий технический прогресс. Такая позиция в антропологическом плане еще оправдана применительно, допустим, к осуществлению проекта автомобилизации планеты, но также провоцирует немедленно вводить жесткие ограничения. Относительно же ядерного оружия экологические соображения, социально-политические обстоятельства, моральные или идеологические аргументы  имеют особое и даже решающее значение. В метафорическом смысле,  поворот  nuclear  к человеку поддерживается переводом nuclear-дискурса из плана собственно физического, в котором оно появилось и приобрело право на жизнь, в план метафизический. Другими словами, гуманизация и антропологизация ядерного оружия может быть обеспечена не в языках физического, но в языках метафизического  означения  темы. Другой особенностью особенность той сферы, о которой идет речь является непосредственная ее связь с уровнем ценностей. Следствием этого выступает ее предрасположенность к идеологизации и переходу в “ведение”  репрессирующих социальных институтов. На фоне bomb не заметны альтернативные ценности современной гуманитарной культурологии Как известно, система факторов развития технологии противоречива: оптимальные по своим техническим и экономическим параметрам проекты могут быть неприемлемыми из-за несоответствия экологическим требованиям или определенным культурным традициям. Самые совершенные технические системы могут не согласовываться с моральными или религиозными принципами. К этому можно добавить целый ряд специфически социальных зависимостей: детерминированность существования ядерных производств, комплексов и территориально-промышленных образований положением дел в ядерной отрасли в целом, динамика власти, обеспечивающей “политический зонтик” ядерным исследованиям и разработкам, общественное мнение. Проблема сводится  к вопросу о государственной востребованности ядерного продукта, что более всего касается собственно вооружений, нежели отраслей “мирного атома”, в которых не все так сложно. Деятельность научно-технических сообществ является частью социально-политической активности, поэтому система социальной антропологии ядерного оружия должна описываться в том числе через дискурс-анализ политической риторики власти. Другой популярной схемой мышления nuclear weapon является проблема пределов технического развития человечества. В этом контексте также типичен рефрексивный  выход за пределы чистого сциентизма в политические, культурные и этические основания. Субьективизм понимания не является здесь негативным явлением, так как поддерживает (постструктуралистские в своей основе) практики деконструкции экспансии научного. “Только субъективизм действительно дает нам единое понятие о мире, такое, которое уясняет нам наше отношение к миру, между тем как объективизм только обостряет мировую проблему, бесконечно углубляя пропасть между жизнью и наукой”6. Сама наука очень часто занимается своими пределами, потому что не в состоянии адекватно и однозначно описывать какие бы то ни было объекты микромира7. Тем более, что, как уже было отмечено, проблема бомбы лежит скорее в сфере технического, инженерного о проектного знаний, и, следовательно, должна разрабатываться именно в этих рамках. Невозможность решать вопрос путем внешних ограничений технического развития, и невозможность борьбы с угрозами техники с помощью техники есть краеугольный камень системы средств и методов управления в том числе ядерным оружием. Изменение технологического мировоззрения должно в первую очередь порождать широкие дискуссии, в центре которых должен стоять вопрос о стратегической основе развития техники, не вступающего в противоречие с жизненной перспективой человеческого сообщества. Но для социологии изменение техники есть функция от эволюции общественно-экономической структуры8, поэтому философия техники ограничивается анализом и критикой таких порождающих структур. Подобного рода критика чаще всего ограничивается констатацией противоречий и негативных социальных эффектов НТР, а позитивная программа заключается в формулировании условий общественного согласия через совершенствование имеющихся институтов и механизмов демократической системы. Современному состоянию НТП противопоставляются проекты изменения технологического мировоззрения, универсальной рационализации техники, разумного согласия в НТР, создания альтернативных культур, противостоящих техно-ориентированной contemporary цивилизации и т. п. Издержки, угрозы и негативные последствия “бездуховного техницизма” связываются с отчуждением человека, превращением его в объект действия технико-производственных систем, деструкцией гуманистического. В рамках философии техники существует также развитая традиция привлечения для работы с nuclear weapon аппарата  культурологического антропологизма, то есть тенденция обсуждения гуманистических, ценностных, личностных и социальных аспектов существования ядерного оружия.  В этом смысле язык антропологии представляется альтернативным языку философии техники и наиболее выгодным в случае выявления следов nuclear weapon в человеческом измерении, поскольку требуются  не только прямое, бинарное противопоставление человека и оружия, но дополнительные, скрытые, потенциальные связи. Археология и футурология возможных миров класса “человек/ nuclear weapon” в рамках философской антропологии/антропологий могут стать средством построения таких стратегем развития, которые  не будут замыкаться в отраслевых и направленческих  рамках. Антропологическое всегда организуется лишь в оппозиции ачеловеческому и античеловеческому. Наличие оружия тем самым может выступать мерилом человеческого и критерием культурного возрастания индивида, компаративизируя разделенные сущности. С другой стороны, отсутствие оружия вовсе не предполагается в какой-либо из потенциальных реальностей человечества, так как является константой, характерной всей истории людей. Оружие—один из инструментов определенного типа коммуникации людей,  средство защиты собственного, личного человеческого от посягательств также человеческого, но представленного  другим, а  поэтому чужого. Антропологические деконструкции концепта Безусловность экзистенциальной оправданности и функциональности nuclear weapon—тезис, приемлимый отнюдь не для каждого, что в особенности  относится к приверженцам различных экологий и охранительных этик. Любой антитезис этому—риторически-идеологическая уловка, ибо говорит не от самого явления, но навязывает внешнее мнение, оставляя нетронутыми  его внутренние, имманентные свойства. Апологетика nuclear weapon, а тем более любые попытки манипуляции с ним,  рискуют превратиться в опасную игру, и поэтому представляют собой либо, в лучшем случае, крайнюю форму романтической иронии, либо, в худшем, властную паранойю. Совершенно точно, однако, что феномен ядерного оружия может быть описан особым образом, причем это описание  может содержать намерение подорвать сложившиеся и поэтому закостенелые смыслы-отношения к нему. Оговоренный выше переход  в такой деконструкции объекта с позиций философии техники на позиции антропологии техники9 невозможен без привлечения, например, богословского, аксиологического, филологического  и других рефлексивных аппаратов. Более того, поскольку принцип дополнительности10 может быть принят в качестве приемлемой идеологии описания,  можно добавить,  что ядерное оружие, интерпретируемое с параллельных  позиций, в этой рамке не является только самим собой, но может содержать в самом себе эманации риторики,  искусства, религии, аксиологии, мифологии... Основной вопрос любой деконструкции, в том числе и в нашем случае—это вопрос о переводе11, структурах перекодирования объекта в другой язык описания. Ядерное оружие, будучи чрезвычайно нагруженным дополнительными коннотациями, но сохраняя стержневые структуры внутренней формы, переходит собственные границы  на стыке тех областей, которые связаны с модусами силового воздействия и, одновременно, противостоящими ему тенденциями. Nuclear weapon как предмет, “вещь”, материально выраженный объект не совпадает с nuclear weapon как координатой сознания, средством, произведением или символом. Асимметрия понятия задает направление нашей работы: поскольку ядерное оружие в значительной мере потеряло (или просто почти не имело) прямые денотативные содержания и функции,  дело очевидно в потенциальной возможности  его интериоризации и интеграции в человеческое измерение на новых, футурологически позитивных основаниях. Тем самым выражение концепта “ядерное оружие” через полагаемые для него оппозиционные контексты, должно подкрепляться развитием способности видеть и переживать энергийные во всех смыслах основания мирового “онтодиалога”12, который и является необходимым фоном наших рефлексивных усилий. Однако правильнее было бы говорить о невозможности говорить о деконструкции ядерного оружия. При этом она  существовала со времени его появления, например, в виде выставок современного искусства или наличии в закрытых городах сообществ физиков-“антиядерщиков”, много способствующих остраненному пониманию происходящего в отрасли. Риторическое Риторика nuclear weapon может быть описана не только изнутри политического дискурса, в котором наш анализ сводился бы к констатации социально идеологического воздействия тропов “атомная бомба” и “ядерное оружие” на массовое сознание послевоенной Европы и Америки, а в лучшем случае преодставлял бы собой постнеофрейдискую структурную психологию власти в традициях Парижской школы. Вынесение точки зрения за пределы nuclear weapon как риторического обьекта позволяет прежде всего децентрализировать навязанное политическими практиками идеологическое представление о нем, что, в свою очередь, является необходимым условием фундаментальной критики традиционных способов западноевропейского мышления, следование которым и привело к ситуации cold war. Субстанциолистский редукционизм,  придавая политической речи единый смысловой центр в виде высказывания “ядерный потенциал”, имеющего перформативные коннотации,  зачастую способствует разрушению не только собственно дипломатической коммуникации, но и ограничивает возможности антропологического взгляда на феномен ядерного оружия за счет редукции символического и мифологического его видения к предельно утилитаристскому. Другими словами, человеческое измерение nuclear предзадано самим актом всякого мышления о нем, но отличается монологической линейностью и известным однообразием, так как строится в парадигме борьбы против античеловечности под лозунгом “ограничение-контроль-неприменение”. Вопрос о предельной человечности nuclear weapon, точнее вопрос об обострении человеческого в связи с появлением бомбы, все еще открыт и требует детального феноменологического анализа. И напротив,  мерцающая античеловечность nuclear все чаше сменяется скепсисом ачеловечности и давно уже не принимается как аргумент запрещения совершенствования вооружений. Риторика nuclear, точнее само появление в речи  выражений, указывающих на существование и возможность использования ядерного оружия, определяет видимую точку  ослабления порождающих возможностей дискурса. Конструкция и значение nuclear weapon таковы, что являются сильнейшим аргументом в любом силовом диалоге. Продолжать производить высказывания в таком случае просто не имеет смысла, потому что само пространство диалога заполняется психологическим расширяющимся образом смерти. Диалогическая речь, позволяющая сближать разнородные позиции, в этом случае отмена, и уступает место  монологическому воздействию. Более сложная ситуация—наличие “ядерных аргументов” у каждого из  субъектов политической речи. Имеется ввиду хорошо известная концепция ядерного паритета, бывшая ранней военной доктриной  СССР, когда необходимо было в короткие сроки ликвидировать отставание по количеству ядерных единиц13. Риторическое достигает в такой ситуации высшей точки проявленности и поглощается  пространством “убедительного”. Далее следует только аргументированное молчание, связанное в том числе и с невозможностью ответить на собственный вопрос о собственном видении дальнейшего развития политической коммуникации. Таков коммуникативный абсурд, вызванный появлением nuclear weapon. Паритет возможен в этой системе лишь тогда, когда  есть на что указывать в связи с собственной возможностью ответить тем же, то есть применить ядерный заряд. Однако считалось, и это коммуникативно-психологически объяснимо, что первый, предупреждающий и демонстрационный ход необходим. Так случилось то, что мы знаем по  Хиросиме и Нагасаки. Можно моделировать и следующую фазу контакта такого рода: история не предусматривает альтернатив—это разговор вокруг quantity. Аргументом становится мощность и поражающая сила каждой боевой единицы, а также быстрота развертывания и поражения цели. Таковы в общих чертах  структурные  характеристики дискурса nuclear weapon. В последний период развития nuclear weapon все происходящее вокруг него сводится к созданию и совершенствованию так называемых “средств доставки”. Такой модус развития подтверждает нашу версию о том, что ядерный объект достаточно консервативен в плане технологии. Можно даже утверждать, что за последние полвека основные характеристики его технического устройства почти не изменились. Говоря в терминах лингвистики, это устойчивое высказывание, сохраняющее неизменное значение. С другой стороны,   “пользование” ядерным оружием жизненно табуировано, то есть оно изначально проектировалось как инструмент дистанционного сдерживания, что, следовательно, превращает его в предмет условной деятельности, относящийся скорее к “слову”, чем к “делу”. Это еще раз подтверждает отмеченное выше—nuclear weapon вполне может интерпретироваться как предмет, позиция и средство некой риторики. Тем самым в рамках антропологической деконструкции оправдан интерпретирующий перевод “ядерного” в сферу филологических дисциплин—систем, занимающихся живыми или мертвыми смыслами. Однако это уже область “филологической” феноменологии, если возможно вводить подобные конструкции.  Диалектика вещного и идеального, в наиболее выраженном виде представленная в образе nuclear weapon, должна интерпретироваться через аппарат богословских рассуждений, что будет, впрочем, специально оговорено ниже. В пользу же риторической интерпретации ядерного оружия говорит тот факт, что, например,  ядерная бомба в устах послевоенного политика—фигура речи, знак, экспрессивная лексическая единица. Это выражение с ослабленным предметно-денотативным значением, однако с богатым эмоциональным фоном. Однако это отнюдь  не метафора, так как передаваемое  этим словом значение не является переносным, и только воспринимающее сознание способно связать его (уже метонимической, по реальной связи) ассоциацией  со смертью, разрушениями, концом человеческого существования. Рассуждая в терминах грамматики, частиречную принадлежность такого слова с большей точностью  можно описать через его тяготение к местоименности и дейксису. Это прежде всего “указание на”, подразумевающее отсутствие предметного значения, в том числе “указание на себя” как на обладающего и волящего субъекта.  В этом случае нет ничего фантастического в том, что выражение “ядерное оружие” теоретически коммуникативно  применимо как возвратное местоимение. С другой стороны, ядерное оружие надо принимать как чистый предикат в смысле его возможной принадлежности к плану энергии и бытия-действия: “...как бытие-действие, энергия выступает в порождаемом ею дискурсе не в роли имени ( как выступают сущности и идеи), а в роли глагола—так что дискурс энергии строится как дискурс без подлежащего, не именной, а глагольный дискурс...”14 . Что касается лингвистической презумпции, то здесь она может быть выражена как “физическая смерть”, а пресуппозиция как “фобия”. Невидимость как отсутствие   или скрытое присутствие ядерного оружия не могут не повлиять на наше его восприятие как чистого знака15 . С психологических позиций это адекватно лакановскому тезису:  “Бессознательное—это дискурс  Другого,<...>то место, исходя из которого ему (субъекту восприятия—К.В.) и может быть задан вопрос о его существовании”16. В этой связи позволительно  говорить о ядерном оружии не только как выражении пресуппозиции страха,  но, одновременно, как  о противоположной пресуппозиции существования—сосуществования с ним в одном мире. Страх изменения или отмены антропологического nuclear weapon не позволяет принимать его за несущественный элемент техногенной картины мира. С другой стороны, нередким является мнение, что ядерное оружие в своей функции есть Другое человечества, модальная рамка полагания человеком своего будущего17. Nuclear weapon—антропологический императив, который необходим в диалоге о продолжении жизни, соучастии и развитии человечества. Это также антитезис  прогрессистскому пониманию истории, науки и коммуникации, способ говорить об этом по другому—без излишней самоуверенности с одной стороны, и без апокалиптических припадков с другой. Интересной может представляться и семиотическая трактовка ядерных вооружений как абсолютной в своей иерархизированности моделирующей системы. Эстетическое Допустимо, что ядерное оружие в интерпретативном конструировании может называться парадигматически тяготеющим к  авангардному искусству, и в этом смысле может восприниматься как его непосредственное порождение. Исторически, по времени своего появления, оно является модернистски проектом. Сегодня атомная техника связывается с ушедшей в прошлое эрой глобального супериндустриализма и семиотикой культуры этого периода. Параллельными nuclear weapon  в этом смысле культурными явлениями тогда становятся футуризм, дадаизм и сюрреализм как предельное выражение “духа  эпохи”—набора предпосылок появления изменяющих лицо цивилизации феноменов. В связи с отмеченным выше, и с искусствоведческих позиций, ядерное оружие скорее всего правильно было бы понимать как “произведение”, не  являющееся примечательным по своим формально-содержательным признакам. Оно, вправе утверждать мы, изначально строилось в претензии на новацию в области прагматики. Как уже было отмечено, первичными здесь являются далеко не семантика и синтаксис, а реализация коммуникативного намерения. Экспроприируя данный объект из области техномира в сферу искусства,  необходимо понимать, что это  яркий пример типично перформативной ориентации на “создание квазиэстетических объектов и квазиэстетических ситуаций”18 . В этой точке было бы методологически грамотным и полезным связывать ядерное оружие и contemporary art. Однако здесь нас ожидает парадоксальная мысль—ядерное оружие не может быть описано в терминах постмодернистской искусствоведческой теории. Это происходит потому, что как феномен оно представляет собой иерархически организованную систему (смыслов, коннотаций и реальных, представленных в действительности социальных действий). Более того, ядерное оружие обладает свойствами иерархизирующего субъекта. К нему не применимы распространенные в постструктуралистском дискурсе понятия “ризома” и “пастиш”, так как это как раз один из редких случаев, когда продукт модернистской эпохи не исчезает и не деконструируется до конца в эпоху отмены бинарных оппозиций. Вокруг nuclear weapon и для него возникали города,  заводы и комплексы, вокруг него создавались идеологические системы подавления и тоталитарные режимы. Эта тема всегда была и будет окружена особой секретностью. Однако такое понимание не отменяет возможности использования современных искусства и философии в качестве стратегий инновационной репрезентации ядерного оружия. Также как Мавзолей Ленина, если следовать за Б. Гройсом, является одной из самых удачных “выставок” в современной музейной истории, атомный проект и бомба могут олицетворять собой главные события истории культуры 20-го века. Атомная бомба в такой же степени произведение современного искусства, что и “Фонтан” М. Дюшана или “Черный квадрат” К. Малевича. Бомба не соответствует постмодернизму по уже отмеченным основаниям, точнее представляет собой реликт предыдущей эпохи, оставаясь вне культуры конца ХХ века. Она принадлежит скорее эстетике развитого и позднего модернизма или даже эстетике “стиля Сталин”8. Смысл наших размышлений тем самым сводится к выяснению статуса этого феномена в контекстах современных гуманитаристики и человековедения. Быть может, это просто необходимость иметь приемлемый сценарий действий, учитывающих идеологическое и техническое наследие прошлого. Являясь по сути, как было отмечено, чистым знаком, в своем бытии и функции ядерное оружие является одновременно и сокрушающим ответом всей Гуттенберговской цивилизации,  тому же  знаку, изображению, коду, любой информации. Но это уже не эстетика и не прагматика, а  апокалиптика. Религиозное Сверхсила,  сверхопасность и сверхвласть ядерного оружия делают его, благодаря принципиальным возможностям многократного увеличения его физической мощности, принадлежащим к “миру идей”, так как в этом случае работает прежде всего символическая рамка сознания, в самом деле маркирующая чрезвычайную опасность. С другой стороны, nuclear weapon реально и как тонкий и сложный технический объект, и особенно как сила,  образующая  мощнейшие социальные структуры. Таким образом, как уже было отмечено,  ядерное оружие, взятое через призму религиозно-мифологического, связывает собой два совершенно разных  мира— мир символов и мир реальных вещей. Человек выступает в этой системе субъектом, нуждающимся в апелляции к Небесному и абсолютному. Он одновременно создает продукт невероятных энергетических возможностей, и одновременно ищет оправдания и защиты у Бога. Наука, отрицающая существование Первосущности, создает свой абсолют, свою божественную иерархию и в этом смысле производит замещение Бога безличным законом природы. В нашем примере она организует культ ядерной физики, что впоследствии модифицируется в страх перед ядерным концом света как перед библейским Апокалипсисом. И это,  по мнению многих,  влечет за собой ряд важных и прежде всего в своей основе религиозных следствий. “Вспомним, как убедительно показывал отец Павел Флоренский то, что мир идей и мир вещей, мир горний и мир дольний связываются воедино лишь в культе и предметах культа. Лишь в предметах, связанных с тем или иным религиозным служением, достигает максимального напряжения и одновременно снимается изначальная противопоставленность “идеального” и “вещного”. И отвернуться от вопроса, предметом какого культа является ядерное оружие, по-видимому, невозможно”. Можно утверждать, что “...попытки решить проблему ядерного оружия одними “внешними” средствами, помимо внутреннего самосовершенствования человека, распоряжающегося этим оружием и создающего его, помимо огромного опыта аскетического самостроительства, “различения духов”, ведения “брани духовной”, представляются по меньшей мере несерьезными”19. В эсхатологической интерпретации ядерное оружие предстает своеобразной тактикой смерти. Важный антропологический эффект появления бомбы—осознание человечеством конечности собственного существования, но не  под управлением десницы Бога, а по собственной “рукотворности”. Совершенствование и накопление nuclear weapon воспринимается даже атеистом  как приближение конца света и даже как его наличие в синхронии. В рамках религии ядерное оружие мыслится очередным, долгожданным и последним знаком приближения Апокалипсиса, объявлением Высшего Божественного Промысла. Об этом в общих чертах и говорится в современной религиозной и оккультной литературе по этой теме. Вновь выстраиваются “правильные” временные подсчеты, расставляются географические акценты, перелицовывается сюжетика  священных книг, появляются многочисленные прорицатели и ученые-футрологи, говорящие о созданном самим человечеством Армагеддоне. В основе перечисленного лежит обычно постмодернистская рецепция концепции Страшного Суда. Другая, более прагматическая, линия размышлений обычно ориентирована на взаимодействие церковных и технических институтов в целях контролирования и оптимизации развития мирового атомного проекта, что иногда имеет определенный положительный эффект, но обычно выглядит как мало что меняющий реверанс в сторону  тех же технолого-экономических оснований, которые привели человечество к ядерному сообществу. Тот тип научно-технического мировоззрения, который был сформирован Возрождением в большинстве случаев уже не признается как единственно возможный и правильный, а рядом ученых оценивается как принципиально порочный и тупиковый. Масштабы разного рода экологических проблем, связанных с хранением, переработкой и уничтожением ядерного оружия и отсутствие в обозримом будущем их решения также свидетельствует о необходимости совершенствования прежде всего самих основ современного цивилизационного порядка. Оружие массового уничтожения есть факт порога развития человечества, и это моделирует возможное отношение к нему. Условно выражаясь, богоугодность или не богоугодность (в экзистенциально-антропологическом смысле) движения в сторону ядерного будущего становится основой ряда гуманистических подходов к ядерному и энергетическому как особым порядкам или формам деятельности человека. Никто не может дать ответ, какого типа цивилизационная парадигма придет на смену настоящей, но наследовать проблему наличия на планете всесильного оружия приходится каждому из ныне живущих.. Присутствие Бога не освобождает от личной и коллективной ответственности человека за ядерное будущее. Поэтому  в общерелигиозном ракурсе тема nuclear weapon должна звучать в формате стратегемы  жизнеутверждения и надежды. “Надежда—не счастливый дар сложившихся обстоятельств или условий, а добродетель сродни вере или любви, которой следует придерживаться вне зависимости от того, легко и естественно это удается или нет, ибо это необходимо для выживания нас—человеческих существ”20. Аксиологическое Как уже было отмечено, ядерное оружие, взятое  в антропологических координатах, являет собой нечто особенное.  Во-первых, определяющим категориальным свойством  является не выраженность  его прагматической ценности. Это случай, когда ценность становится обратно пропорциональной функции, так как  существование ядерного оружия оправдывается тем, что оно не действует. Функция nuclear weapon, в свою очередь, стремится к абсолюту, поэтому ядерное оружие психологически воспринимается в качестве самодостаточного явления, не учитывающее существование человека как такового. Парадокс антропологии nuclear weapon в выявлении ценностной системы явления, индифферентного  к  своему создателю. К этому необходимо добавить, что ядерное оружие требует отношений, организованных по типу субъект-субъектных и субсидиарных, так как  любая попытка рассматривать его как объект разумных манипуляций вероятностно может привести к негативному исходу. Причина в том, что надежды на абсолютную разумность и организованность управления такой сложной социо-технической системой как nuclear weapon довольно призрачны по определению, чему может служить примером катастрофа на Чернобыльской АЭС. Человеческое сознание устроено таким образом, что всегда пытается вытеснить угрозы и издержки настоящего в будущее, поэтому не вызывает сомнений декларируемая неприменимость nuclear weapon к настоящему по объективным причинам желания продолжать существовать дальше в не разрушенном войной мире. В настоящем ядерное оружие мыслится как тотальное уничтожение и смерть, в будущем, точнее из будущего, с его позиций, или  как  спасение от смерти, или как все то же ее ожидание. Ядерное оружие есть обратная сторона антропологической надежды21. Ожидание смерти в этой связи—высшая управляющая ценностная инстанция, конституирующая усилия по избежанию катастрофы и сохранению жизни. И для религиозного мировоззрения, как уже было отмечено, здесь нет ничего нового и сомнительного. У человека всегда есть выбор применения или неприменения оружия. В этом заключается ценностный поворот техногенной свободы к гуманитарно-антропологической необходимости. С изобретением ядерного оружия, с религиозной точки зрения, культура стала способной отменять историю, а Вечность в этот момент  в какой-то мере перестала быть атрибутом Бога и тоже оказалась в руках у заблуждающегося человечества, что обострило проблему ответственности за все возможные миры, осваемые или освоенные человеком. Проблема тем самым актуализируется не только в  эсхатологическом, но и в социокультурном плане рефлексии и действия. Заключение Крупные социо-технические мегамашины атомной индустрии всех типов составляют значительную часть социальной структуры государств “ядерного клуба”, поэтому проблема nuclear weapon обрастает целым спектром не только технологических  и экологических моментов. Приостановка гонки вооружений и ряд негативных социальных изменений отраслей ВПК на постсоветском пространстве, связанных с переориентацией на иные экономические приоритеты,  лишь осложняют задачи ближайшего развития. Однако ясно, что их нельзя решать за счет нового витка развития военных средств в будущих политических  конфронтациях. Феномен ядерного оружия в том, что его ценность в других, не собственно технических координатах. Nuclear weapon—это нечто противостоящее миру и одновременно спасающее его. Мир без оружия перестает быть миром. Ожидание  ядерной  войны работает как процедура и инструмент сдерживания. Одновременно ядерное оружие служит возведенным в абсолют средством легитимации государственной власти. Ядерный чемоданчик—символ мощи любого государства, его способности сохранить свою независимость. В связи с этим не выглядит странным обоснование новых имперских интенций через апелляцию к необходимости сохранения и развития nuclear weapon, что соответствует принципиальному тяготению ВПК к сильной централизованной власти. Так  происходит регенерация собирающих общество процедур, и не только в виде закрытых военно-промышленных объектов, но и в виде  очагов “ядерного” и религиозного сотрудничества. Путь человечества в свете даже небольшого числа рассмотренных в работе позиций вероятно правильно было бы обозначить как  возвращение.  К миру и человеку,  к себе. Метод движения-конструирования через альтернативные гуманитарно-антропологические контексты представлен здесь в двух версиях: через ядерное оружие к world и через определенные “неядерные” категории к nuclear weapon. Все это позволило, пусть не строго философско-антропологически, но эссеистически наметить некоторые линии границ явления. Совсем не затронутыми оказались некоторые аспекты антропологии ядерного оружия, связанные с небезынтересными рецепциями темы в рамках пространственного и культурно-географического подходов 22. Строго говоря, феномен ядерного оружия слабо отрефлексирован с жестко философских позиций, что, однако, не может мешать  выражению и оформлению здесь  авторских  тематических интуиций. Работа не стала примером развернутого анализа и интерпретации источников по проблеме, однако может обозначать направление, вектор личного движения в плоскости проектной футурологии к культурфилософскому освоению необходимых мыслительных пространств. К сожалению, за пределами работы остаются попытки собственно энергийного и исихастического  понимания и обоснования проблемы.   1 Denise Levertov. On the 32nd Anniversary of the Bombing of Hiroshima and Nagasaki. Facing Apocalypse, Dallas, Texas, 1987 2 В противоположность “героям времени”—людям, которые борются с машинами за новые машины. 3 Философия техники // Современная западная философия. Словарь. М.: Политиздат, 1991. С. 343. 4 Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М.: Республика, 1998.С. 18. 5 Системно и доступно изложено: Щедровицкий Г. П.. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. Курс лекций. Т. 4. М., 2000. 6 Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М.: Республика, 1998.С. 19. 7 Подробнее в: Руднев В. Прочь от реальности. М., 2000. С. 5-7. 8 Helen.  Der Mensch.Seine Natur u. Seine Stellung u. Spatkultur. Fr/M.—Bonn, 1964. 9 Термин “антропология техники” введен А. Хунингом:  Huning A. Das schaffen des Ingeniers. Beitrage zu einem Philosophie der Technik. Dusseldorf, 1978. 10 Бор Н. Атомная физика и человеческое познание.—М., 1960. 11 Derrida J. Lettre ‘a un ami japonais. / Psyche’—Invention de l’autre. P., Galilee, p. 387-394. 12 Хоружий С. С. К феноменологии аскезы.—М., 1998, с. 18. 13 Дайсон Ф. Оружие и надежда.—М., 1990. 14 Хоружий С. С. К феноменологии аскезы.—М., 1998, с. 18. 15 Lacan J. Ecrits: A selection.—L., 1977, p. 65. 16 Lacan J. Ecrits.—P., 1966, p. 549. 17 Facing Apocalypse, Dallas, Texas, 1987. 18 См. Шапир М. Что такое авангард?// Даугава., 1990.,  №3; Руднев В. Модернистская и авангардная личность как культурно-психологический феномен// Русский авангард в кругу европейской культуры.—М., 1993. 19 Гройс Б. Утопия и обмен.—М., 1993. 20 Дайсон Ф. Оружие и надежда.—М., 1990, с. 283. 21 Ibid. 22 Каганский В. Л. Новые города на карте нашей родины в La rispoperta della citta fantasma // Limes. Rivista italiana di geopolitica, N 2, 1996.; Каганский В. Л. На чем Москва стоит. Особая точка. // Неприкосновенный запас. № 5 (7). 1999. С. 27.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий