Развитие событий: стратегическая переориентировка университетов по линии «проектность > инновационность > креативность»


Автор: Генисаретский О.И.
Источник публикации: Открытая лекция, организованная Центром Корпоративного Предпринимательства г. Владивосток: 26.05.2006

 

БАРИНОВА: Я рада, что сегодняшняя встреча с Олегом Игоревичем является поводом и для встречи нас друг с другом. Более того, некоторые специально ради этой лекции преодолели немалые расстояния: москвичи уже в зале, томичи на подходе. Центр корпоративного предпринимательства продолжает прорабатывать тему современного университета, что связано с попытками осознания нами, ЦКП-В, как в последующем более эффективно и вместе с кем двигаться. Месяц назад в этом же зале мы встречались с С. Б. Переслегиным,  который делал доклад на тему «От университета — к знаниевому реактору», также в рамках проблематики ЦКП-В. Сегодня мы пригасили гуманитарного партнера ЦКП-В проф. Генисаретского О. И. с лекцией «Развитие событий:  стратегическая переориентировка университетов по линии «проектность – инноватика – креативность».
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: В свою очередь попросил Павла Девятинина проассистировать мне в проведении этой встречи.
Из сказанного М. Бариновой Вы уже поняли, что организационно мое выступление было мотивировано интересом ЦКП-В, к тому, что происходит сегодня в университетском мире, каковы перспективы  развития университетов и их связей с корпоративным миром. Отвечая на это запрос, я решил, что уместнее будет не  лекцию прочесть, а представит Вам несколько тезисных суждений навигационного свойства.
Поскольку в последнее время активно занимаюсь темой корпоративного развития, корпоральностью, как фундаментальным  цивилизационным фенменом современности, то я, естественно, искал для себя такой ход мысли,  который позволил бы, удерживаясь на стыке университетского и корпоративного миров, нащупать общую для них линию развития. В сформулированном мне запросе со стороны ЦКП-В значилось первое, что приходит в голову в такой ситуации, а именно — корпоративный университет (скажем,  типа корпоративных университетов компаний Моторола, или Северсталь). Но я уперся всеми рогами, которые у меня есть, чтобы в прямую не говорить об этом,  потому что это частный, вырожденный случай. Я его коснусь, но только по ходу дела.
Я представлю ряд навигационных суждений, наводя Вас на те точки мысли, обдумывая которые Вы сможете сами сформулировать вопросы, или возражения к тому возможному развитию событий, которое я в названии своего выступления обозначил как «Стратегическая переориентировка университетов по линии «проектность > инновации > креативность». Тех же, кто пожелает глубже вникнуть в понимание развития как развития событий, я отсылаю на свой основной сайтwww.prometa.ru, где  имеются тексты по большинству тем, которых я сегодня буду касаться. Надоело, честно говоря, работать репродуктором, озвучивающим  собственные тексты. Надеюсь, что среди чукчей, присутствующих в зале,  есть не только писатели, но и читатели: то есть особи, сохранившие  старый добрый навык – читать, да?
А начинаю я серию суждений с воспоминаний о том, что в 1972 г. в Музее современного искусства (сокращенно он называется МОМА), в г.Нью-Йорке произошла конференция Institutions for a PostTechnological SocietyThe UniversitasProject”, в  которой приняли участие известные интеллектуалы того времени, философы, социологи,  дизайнеры, архитекторы и т.д.[1]. От СССР приглашение получил тогдашний пред. Госкомитета по науке и технике г. Гвишиани. Как водится  в таких случаях,  доклад  нужно было подготовить, и это дело  попадает во ВНИИТЭ к научным сотрудникам Э. П. Григорьеву и Л. Б. Переверзеву, —  и Ваш покорный слуга там в то время служил, — и мы таким образом  неожиданно оказались косвенно причастными к этому проекту.
В ответ на главные вызовы времени – ухудшающееся состояние природной и городской среды, предстоящий переход от индустриального к постиндустриальному обществу – авторы проекта сформулировали эпистемологические и этические императивы, от которых следовало отправляться в выборе функций и организационных форм социокультурных институтов  постиндустриального общества, а в качестве ведущего института был назван как раз Universitas, то есть Университет. И было это, обратите внимание, за 30 лет до  наступления XXI в.и нынешних «стратегических войн» вокруг перспектив будущего миропорялка.   
В проекте было констатировано, что наступило время для третьего этапа в развитии университетского мира. Если на первом этапе университеты, к примеру возникшие в   Охриде или в Болонии,  были  юридическими и теологическими, — то есть по нынешним представлениям гуманитарными; а на втором  — университетами  естественно-научными, то университетами наступающего, третьего этапа должны стать проектно-ориентированные университеты.
Ведущим типом деятельности, на которую должен был сориентирован образовательный процесс, объявляется проектирование. Это связано с тем, что лидером проектной культуры на то время несомненно был дизайн, унаследовавший лидерскую функцию от архитектуры и градостроительства[2]. От дизайна было унаследовано и то расширенное  понимание проектности, согласно которому качеством проектности  наделяется не только деятельность проектирования, но также  среда обитания (предметная, знаковая и символическая), культура и даже … природа. Благодаря дизайну, органично вошедшему в современную проектную культуру, она сохранила  свои первородные связи с современным искусством.
По условиям отпущенного нам времени я не буду рассказывать о том, что  обсуждалось на конференции, ибо мне она важна это как событие прецедентное: а состояло оно в том,  что будущим университетского мира  занимались не советы ректоров, не зав. кафедры уже существующих университетов, а занимались философы, гуманитарии, художники и дизайнеры, постулировавшие потребность в развитии проектно-ориентированного университета. И происходило это в Музее современного искусства. А в 2005 г. в честь тридцатилетия конференции публикуется обзор по поводу того, какое влияние идея проектного университета оказала на  реальный университетский мир. Повторюсь: мне важен сам прецедент гуманитарно-стратегической постановки вопроса о будущем университета и  продвижения  этого проектного целеполагания в  системе  культурно-образовательных коммуникаций. Причем в международном контексте: и в американском, и в европейском. На мой вкус, тогда произошел принципиальный поворот во взглядах на типологию университетского мира. Мне этот прецедент вспомнился, когда речь зашла об искомой  точке  схода векторов развития  университетской жизни с корпоративной.  Я внятно выражаюсь, г-н Девятинин?
ДЕВЯТИНИН: Вроде да…
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Спасибо, Вы меня подбодрили.
ДЕВЯТИНИН: Хотя пока вот для меня не понятна связка с корпоративным миром…
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: А вот, подожди, до нее еще надо доехать паровозу нашему. Мы пока только еще пары разогреваем.
К вопросу о проектности как особом методологическом качестве не только деятельности, но также среды обитания, культуры и мышления мы вернемся чуть позже. А сейчас я расскажу о трех контекстуальных допущениях, определяющих дальнейшее движение представляемого здесь дискурса. Я о них говорю именно как о допущениях, не объясняя, почему так произошло – мне достаточно лишь констатировать их.
Первое. Мы можем с определенностью говорить о том, что в той фазе мира, в которой мы находимся, имеет место хорошо ощущаемый спрос на новые виды занятости. Я употребляю слово «занятость», потому что это касается не только сфер профессионализированной деятельности, да, но и разных социокультурных,  антропологических процессов. И на этот спрос профессиональный мир (и образовательная его часть) привычно отвечает предлаганием  отформатированных  и  стандартных компетенций. При этом предлагаемые компетенции порождаются не сами из себя, — не одни виды деятельности порождают другие виды деятельности, — а процесс форматирования компетенций опосредован наличием спроса на новые виды занятости. Это, мне кажется, новый элемент в динамике развития профессионализма, ставящий под сомнение установку на специализацию занятости. Дело тут не просто в применении схемы «спрос/предложение» к динамике деятельности. Ситуация сугубо не  симметричная. Потребность — в новых видах занятости, они и появляются, как грибы после дождя,  на арене профессиональных ролей: кураторы, продюсеры, провайдеры,  ди-джеи…  и много-много других;  менеджеры всех мастей, включая боди-менеджеров, тайм-менеджеров, и т.д. 
В чем корениться этот спрос? На конференции Дальне-Восточного отделения МИОН  2002 г., посвященной проблемам Тихоокеанской России, я излагал гипотезу, согласно которой  в основе спроса на новые виды занятости лежат эффекты цивилизационной синергии[3]. Далее она была развита в корпоральной теории компетентности[4]. Сейчас мне важно подчеркнуть, что развитие событий в университетском мире определяется не столько социальным заказом, откуда бы он не происходил, а процессами корпоративно-цивилизационного становления, и схватывается в новой типологии университетов, их социокультурных функций и организационных форм, отвечающих специфике постиндустриального и постурбанистического мира. Потому мне таким важным представляется прецедент с проектом Universitas.
Таково первое допущение. Потому так немощны популярные припевки о том, что пусть, мол, бизнес-сообщество натужиться, и наконец-то сформулирует новый заказ системе  общего и специального образования, пусть РСПП или другие организации, наконец построят рейтинги университетов по их привлекательности и т. д.. Предлагается проделать работу по той же самой схеме социального заказа, но только не Госплан это будет делать, а РСПП:  вы нам дадите квалификационные критерии, а мы вам окажем образовательные услуги.  А вот каким образом происходит считывание спроса на новые виды занятости, вот об этом дальше и надо поговорить, не сразу прибегая к профессиональной технологизации. За последний год мне попалось по меньшей мере пять национальных докладов по высшей школе, в том числе по специальному образованию, и в конце концов, какими бы там не клялись инновациями, все сходится к одной большой таблице, в которойтем или иным способом перечисляется типы якобы потребных  компетенции и их оценок. Работа бухгалтерского типа: по вертикали – а, б, ц, д, е; по горизонтали – раз, два, три, четыре, пять. Объекты внимания, с которыми следовало бы работать, остаются за бортом, поскольку думать некогда, конфетку кушать надо.
Второе допущение связано с концептом биополитики, получившим распространение благодаря усилиям Мишеля Фуко. Для нашего беглого навигационного разговора вполне достаточно указать на то, что биополитика работает с ресурсом под именем «жизнеспособность».
Принципиально важным для биополитики является различение витальных (жизнесообразных) и летальных (смертосообразных) онтологий, то есть таких взглядов на мир, которые умеют различать живое и мертвое, и во всякомпроявлении мысли, творчества, действия видеть: способствует они сохранению (или повышению) уровня жизнеспособности, или наоборот, создают риски для того, что этот уровень понижается, что ведет в конце концов к летальному исходу.
И многие-многие концепты при таком взгляде начинают плыть. Например, распространенный концепт пространственности. Мы с такой легкостью говорим: пространство мысли, пространство культуры, применяя пространственную или средовую метафору к таким человеческим вещам, как мышление, культура, вера. Пространство наших межличностных отношений… И как-то с придыханием это даже говорим! Ну а по поводу чего тут возможно, собственно, придыхание? Возьмем, к примеру булыжник под названием «метеорит», который перемещаетсяв космическом пространстве, и что ж тут такого особо романтического? Напротив, ведь это же мертвое тело! Оно движется по инерции, пока не столкнется  с другим таким же телом, например с Землей. Так что в самом по себе концепте пространственности, равно как и временности, энергии, априори витальность, жизнесообразность  не заложена. Приходится заново пересматривать большинство базовых общенаучных и общекультурных метафор.
Глядя на себя, мысля себя  и ведя себя как мертвое,  а не как живое тело, мы тем самым искажаем свой онтологический статус и свои жизненные интенции. Для биополитики, напротив, важна  забота о жизнеспособности и жизнесообразности. Скажите-ка, удовлетворяют вашей интуиции жизни такие концепты как человеческий потенциал или человеческий капитал? Боюсь, что это не так!
И тут нужно принять еще одно дополнительное различение.. После того, как экологическое сознание стало массовой реальностью нашей жизни, существенным оказалось разнообразие видов присутствия жизни, как таковой, в жизни каждого из нас и нас, вместе взятых. А именно:
— Экологический горизонт биополитики, где мы заботимся о чистоте воды, воздуха, о сохранении каких-то видов животных, то есть заняты тем  что существует вне нас, в среде нашего обитания, но от качества чего наша жизнь, несомненно, зависит.
— Телесно-органический горизонт, в котором жизнь реализуется органами (функциональными подсистемами) нашего тела … или психики: органами движения, , органами чувств, или органами  «внутреннего человека», называемыми так же способностями — у нас есть память, мышление, воображение. В рамках  этой телесной метафорой интуитивно понятно, с чем мы имеем дело —  по крайней мере до тех пор, пока каждый из нас наделен «полным комплектом» хорошо действующих органов. Правда, когда у Ж.Делёза и Ф.Гваттари речь  заходит о «теле без органов», достоверность телесной интуиции улетучивается.
—  Но есть и еще один горизонт присутствия жизни – витальный. Это жизнь, которую мы проживаем внутри самих себя и которая, в сущности говоря, нам не принадлежит, а сквозь нас протекает. И то, как мы управляемся с этим потоком жизни, который через нас протекает, до какой степени мы оказываемся увлекаемы аффектами (то есть страстями), чувствами, впечатлениями многое определяет в нашем общем жизненном самочувствии, самоопределении и самодействии. Объект биополитики в витальном горизонте – аффективно-катектические, то есть относящиеся к способностям желания и удовлетворения, ориентации. Иногда их даже называют «машинами желания». Так вот, жизнь, протекающую внутри нас самих. Для простоты выражения я даже согласен применять здесь энергийную метафору, чтобы хоть какая-то терминологическая опора была у дискурса.
Значение  второго допущения можно видеть в том, что именно в материи аффективно-катетического процесса, — в проживания страстей, желаний и удовлетворенностей, происходит  первичное схватывание потребы в каких-то новых видах занятости. И  гуманитарно-психологическом проработка интуитивно схваченного в терминах аффективно-катектической рациональности.
Только совсем уж безбашенные существа позволяют себе считать, что страсти – реальность хаотическая, самопроизвольно вырывающаяся наружу и разрывающая нас на части. Аффект – весьма рациональная вещь, хотя и лежащая в  ином  горизонте, чем рассудок или воображение. Если воспользоваться типологией рациональностей М. Вебера, то можно сказать, что аффективно-катектическая рациональность  принадлежит к тому же типологическому ряду, что и целевая (функциональная),  ценностная, нормативная (традиционная) рациональности[5].
Третье допущение – о процепции и инкультурации. От Лейбница в философский оборот вошло понятие «апперцепции», означавшее восприятие. Но оно могло быть получено с помощью во вне направленных органов чувств, а есть трансцендентальная апперцепция, когда восприятием  схватывается нечто заведомое (априорное), например,  наше понимание правовых или нравственных норм, или эстетически оформальнных вещей. Так вот, те виды схватывания, которые происходят как бы извнутренне,  из глубин нашего внутреннего мира, когда они относятся к возможному будущему, прогнозируют или проектируют будущее положение вещей я называю процепцией. Такой опыт восприятия мы имеем во снах, в дневных грезах, , в актах инсайта (вспышках озарения), и которые мы склонны рассматривать как откровения. Когда меня С.Б.Чернышев как-то спросил: «Какова этимология этого неологизма?», я ответил: «прохватывание». Это когда , не ты что-то схватываешь и далее держишь, а тебя прохватывает, как будь то бы порывом ветра.
С другой стороны, важно и то, что результаты событий внутреннего схватывания, состоявшегося в потоке жизни мы проживаем помимо рефлексии, помимо коммуникации и дискурсивного оформления (в мысли).Они фиксируются в образах культуры, опознаются в её теле . Подобно тому, как в тестах тематической апперцепции,  мы, рассматривая показанные нам пятна, усматриваем в них фигуры животных. Важно наличие такого механизма, что, с одной стороны, имеет место схватывание, а с другой – распознание схваченного в образах (текстах) культуры, происходящее благодаря проективному механизму. Мы как бы считываем с каких-то больших экранов сознания то, что на самом деле зафиксировалось в нас самих. О действии таких механизмов психики проще говорить на зрительных примерах, но точно так же схватываются мотивы (побуждения к действию), и вся та первичная событийность, которая составляет содержание нашего внутреннего мира, нашего движения в нем. Потому, собственно, и можно говорить о спросе на новые виды занятости: желания, помыслы к действию и замыслы о его предметном воплощении схватываются процептивно.
Таков третье предположение о процепции, результаты которой приобретают жизнь в культуре, минуя прямую рефлексию, не подчиняясь принятым на данный момент критериям рациональности. Именно благодаря сдвоенной событийности процепции/инкультурации становится возможна поэтому работа с жизнью, протекающей внутри нас самих, одним из следствий которой станет расширение репертуара рациональностей.
Вот тот терминологически-концептуальный минимум, который мне понадобится, чтобы прослеживать дальнейшее развитие событий в переориентации образовательного процесса: от проектности – к инноватике, а затем – к креативности.
Итак, вернемся  снова к событию под названием «Университас», обозначившему потребность введения в образовательное пространство деятельности проектного типа.
В те самые годы, в кругах советских историков и теоретиков дизайна, и работавших с ними методологов интенсивно прорабатывалась и обсуждалась тема типологии деятельности. Речь шла о том, что в каждый данный момент развития в обществе обращается довольно ограниченный набор основных типов мысли/деятельности, которые считаются автономными (относительно независимыми друг от друга) в интеллектуальном и социокультурном отношении. Ну, допустим, это — исследование, проектирование, конструирование, управление, коммуникация, прогнозирование,  сейчас не важно какие еще.
Причем мысле/деятельности институционализируются таким образом,, что в разных локусах производства, науки и культуры вообще за базовый, за главный принимается, как правило,  какой-то один тип. Ну, скажем, для Нового времени, когда  наука становилась самостоятельным  социальным институтом, было весьма характерно все рассматривать как исследование. Искусство читалось формой художественного познания действительности. Все редуцировалось к познанию.
В 60-70-е годы точно так же все уперлись в проектирование, а потом в 80-е пришло молодое поколение методологов, которые стали настаивать на примате  программирования, а проекты стали считать объектно-ориентированными частями программ. На разных фазах общественного устроения выбираются разные типы ведущей деятельности, соответственно, идет работа критической ассимиляции одного типа деятелньости. Постоянно происходит реструктурирование сфер деятельности, переподчинение типов.
В каком смысле они основные? По крайней мере,  в смысле относительной независимости друг по отношению к другу: в интеллектуальном (методологическом) отношении для каждого типа мысли/деятельности характеристичен свой категориально-терминологический аппарат, процедуры и методы, в социокультурном — способ институционализации и наличие профессионально-образовательной традиции. Скажем, в те времена примата проектирования,  поскольку лидером проектной культуры считался дизайн, сложилась философия проектирования, методология проектирования (в редакции сначала системного, а затем и средового).
Затем мы начали отталкиваться от факта многофокусности профессионального мира, от наличия одновременно нескольких разных базовых типов деятельности. Тогда вот была предложена концепция проектной культуры как особого рефлексивного слоя мыследеятельности, надстаивающегося над разными видами проектной деятельности, в котором происходит обмен концептами, процедурами и принципами между различными уголками проектной культуры[6]. Стали сближаться разные виды проектности: те, что характерны для современного искусства (художественно-коммуникативные акции, инсталляции, радикальный концептуализм), те, что процветают в мире IT-технологий или в ордизайне. Между различными методологиями проектирования (из разных его предметных областей) начался интенсивный обмен авторскими концепциями или групповыми, школьными концепциями. Тогда концепция проектной культуры позволила сохранить предположение, что все-таки проектирование является базовым типом. Собственно, в этот момент и появился проект «Universitas» и, понятное дело, мы его восприняли  с энтузиазмом… Не как большую новость, — к тому времени методологическое сообщество с задачей типологии деятельности вполне справилось, — тогда проектный тип университета отвечал задачам реинституционализации проектного похода в нашей стране.
А далее подоспело еще два базовых перехода, после чего с пафосом продвигать  проектную идеологию стало как-то неловко Во-первых, обнаружилось, что мы живем в мире массовой проектной культуры. Теперь  как только кто-то чихнуть захочет, он сразу говорит, что у него есть проект. Земфира делает свой проект – это значит, она собирает пять своих авторских песен и издает новый диск. Глядь, а тут «Фабрика Звезд» делает очередной проект. Проектирование незаметно стало универсальным, организационно-деятельностным языком. Все делают проекты, все наловчились делать заявки на проектные гранты. А во-вторых, с появлением персональных компьютеров, и с разработкой соответствующих офисных программ,  на свет божий появился «Project manegment» — общедоступный инструментарий для формализации, для обработки  больших информоемких проектов. Проектные компетенции стали рутинной корпоративной реальностью, частью компьютерной грамотности
Поэтому именно, я думаю, идеологический, мотивационный пафос проектного типа деятельности стал спадать. Это ж надо было обладать таким умищем, чтобы назвать, покупку автомобилей для сельских фельдшерских пунктов национальным проектом «Здравоохранение», а классным руководителям тех же самых сельских школ национальным проектом «Образование»! Хотя само по себе порыв – продвижение методов проектного управления благой в государственно-муниципальную сферу, конечно, дело благое.
Примерно в это же самое время в работах по управлению развитием возникло новое целеполагание – обеспечение конкурентоспособности страновых экономик на основе инновационных систем.  Новым идеологическим основанием для переориентации образовательного процесса на два последних десятилетия стала инноватика.  Наряду с исследовательскими лабораториями в университетах стали появляться внедренческие инновационные центры, работающие под заказ с крупными корпорациями.
Проектирование, – этот уже признанный путь «превращения науки в непосредственную производительную силу», конечно не было забыто. Но поскольку оно уже стало рутинным элементом и корпоративного, и университетского миров, на фронтире усилий по развитию деятельностного мира понадобился  другой концепт –инноватики. Этот другой вид практики, который поддерживал все усвоенное на проектной фазе развития, тем не менее обозначил иную стратегическую ориентацию развития университетского мир, другой тип целеполагнаия и концептуалистики.
Заглянув еще раз в название нашей встречи, Вы с легкостью догадаетесь, что следующей фазой развития событий в деле стратегической переориентации университета я готов считать креативность, снимающую в себе достижения как проектной, так и инновационной фаз[7].
Мы совершенно не говорили о научных исследованиях — фундаментальных или прикладных, хотя, конечно, исследования остаются в списке базовых типов университетской деятельности. Это в частности подчеркивается тем, что одно из имен постинтустриального общества – это «общество знаний», а одно из модных имен системотехической деятельности с ним «управление знаниями»  Схема моего рассуждения навигационно-ориентационная: взялись отслеживать динамику смены базовых типов деятельности. Возникает ощущение, что процесс переосваивания таких типов убыстряется. Сегодня в достаточно крупных корпоративно развитых  компаниях, существуют  подразделения, занимающиеся инновационной деятельностью. Или же внедренческие фирмы возникают на территории университетов. Мне кажется, что вот-вот наступит время, когда процесс инкорпорации ее, т. е. кристаллизации в теле корпоративного мира станет таким же обычным, рутинным делом, как то произошло с проектной деятельностью. Процедуры инновирования, технологической модернизации войдут в в базовый набор типов деятельности, в регулярную функциональную структуру компаний. И тогда снова возникнет потребность в следующей ориентационной точке, в другом классе задач и концептуализаций.
Одна из перспектив реориентации образовательного-профессионального процесса уже была намечена в рамках Московского методологического кружка. Она началась с того, что сама методология (со всеми её инструментальными оснастками) – это не профессия, а трансфессия, метаинституциональное мыследеятельностное занятие[8].Трудно, впрочем, надеяться, что следующей точкой схода университетского и корпоративного миров сможет стать столь изысканная методологческая конструкция. Так что мое следующее навигационное суждение состоит в том, что точкой схода может стать креативность[9]. К тому есть много оснований как практического, так и концептуального свойства, о чем мы поговорим в оставшиеся полчаса.
Однако, г.  Модератор, почему а почему Вы меня не модерируете?
ДЕВЯТИНИН: А что после оседания остается в сухом остатке?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: В остатке чего?
ДЕВЯТИНИН: В корпорации, в деятельности. Получается так, что сначала есть проект, осмысленность некая этого концепта, он ходит…
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: В остатке проектной фазы реориентации остались проектные компетенции и IT-инструменты проектной работы, вошедшие в основной функционал оргструктуры компаний. С точки зрения функционализации деятельности функции бухучета, функции организационно-деятельностного аудита или проектирования мало чем отличаются друг от друга.
ДЕВЯТИНИН: То есть, все-таки что-то остается!
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Важно , в каком виде остается! Одно дело, когда  проектирование – фронтир развития, когда ставка на проект была стратегической ставкой, рычагом, с опорой на который деятельность должна была развиваться (как сейчас внедрение проектных методов в административное управление является обещающим). При инкорпорации деятельность сохраняется, но приобретает вид более технологизированный: она оказывается   вписанной во все другие структуры корпорации. Она перестает аккумулировать свободные энергии. — Всякая деятельность существует в  свободной и связанной форме. И когда она связана, она вновь  может быть развязана. Как энергия атомного ядра существует в связанном виде, но когда создаются условия для того, чтобы произошел взрыв, энергия высвобождается, и обладает гигантской разрушительной силой. Так вот и деятельность: когда она осуществляется  в функционально (и институционально) связанной форме, она реализуется в тех или иных регулярных функциях. А еще она существует – вне функциональных структур — как свободная энергия человеческого усилия. И охота на рынках деятельности идет за живой, свободной энергией творчества. Ловушками на каждом этапе развития мыследеятельностного поля является, как было сказано, наличный спрос на новые виды занятости… А вот какой это будет спрос – заранее никогда не известно. Для этого, собственно, и существует особый род людей и усилий, которые берут на себя риск некую версию того, что случится на следующем шаге, гипотетически формулировать и продвигать.
ДЕВЯТИНИН: У зала есть вопросы?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Ну, вот у г. Девятинина ощущение, что в зале должны быть вопросы. Очень трогательно. Нет, я не буду рыдать на глазах в случае отсутствия вопросов, я не буду. Да и за глаза – тоже. Нет вопросов – не состоится ничего в Вашем сознании – это проблема Ваша, а не моя. У вас был шанс…
Ну, тогда несколько слов о креативности. И о том, в каком виде, собственно, она сейчас начинает культивироваться. Слово «креативность»  по своим латинским корням означает просто «творчество», понятное дело, у всех возникают ассоциации с художественным, мыслительным и всяким иным творчеством Об этом понимании креативности мы сейчас упоминать даже не будем, поскольку горизонты дискурса у нас сейчас другие. Творчество в том высоком смысле, который упакован в национальную духовно-творческую  традицию, — совсем иное дело, чем креативность в корпоративных контекстах. Тут неуместна игра на понижение, неминуемая при воспоминаниях о Пушкине, Моцарте или о. Павле Флоренскому.  Это не про нас, это не про наши корпоративные будни и заботы.
Второй смысл креативности актуализировался под влиянием современной гуманитарной психологии и  психотерапии, в лоне которых развивалась тренинговая психологическая  культура. И всякий, кто побывал хотя бы на одном тренинге, это знают и ощущают. Это представление о ценности творческой, личностной самореализации. Реализации себя как человека, который открыт иному опыту, психокоммуникативно сенситивен, то есть способен чутко реагировать на малейшие колебания отношенческой атмосферы. Вот этот смысл — уже в силу авторитетности психопрактических концептов в практике оргдизайна, вошел в массовую профессиональную культуру человека, живущего в современном мире. И, собственно, первый пригляд к коллегам по работе: они уже обладают психопрактическими компетенциями или заторчали в состоянии долбосмыслия; знакомы с соответствующими  словами, концептами и процедурами из области психопрактики; имеет отношение к той или иной психологической субкультуре, или не имеет. С недавних пор люди делятся не на белых и красных, не на левых и правых, а на ритуально-распухших на своем рабочем месте — и лабильных, душевно переменчивых, «движущихся» людей. Это разные жизненные (культурно-психологические) стили. Посмотрел, и сразу ясно становится, с кем как себя вести и о чем можно говорить и что делать.
Итак, креативность как самоценность и связанная с ней ценностная ориентация на самореализацию. Дальше она уже может специфицироваться в какой-то сфере творчества. Затем это, конечно, характерная коммуникативная креативность, в частности,  способность различать и раздельно практиковать такие поведенческие жанры занятости как игра, ритуал,  работа. Ницше говорил: «Не изображайте из себя ослов, несущих непомерную ношу». Всякий, кто сидит на работе, на рабочем месте минуту дольше положенного времени  должен быть уволен. Если он не способен упаковать свою деятельность в отпущенное время, не способен получить удовольствие от своей работы. просто – уволен. — Если вы скажете в Америке, что у вас есть проблемы, вам ответят  – ну так идите, решите их, только не рассказывайте никому про это.
Образцы подобного коммуникативного стиля, легко просматриваются  в актуальном искусстве – в  мире акций, инсталляций, хэппинингов, психокоммуникативных игр (но не организационных и не деятельностных), которые позволяют выходить за рамки регламентационных вещей.
В-третьих, хотелось бы отметь, что это поведенческие жанры событийно ориентированные. В рамке событийности развитие рассматривается как развитие событий. Можно сказать, что мы  в своей  деятельности изготавливаем события, а потом сплавляем их, адресуя другим. – Как говаривала Г. Курьерова: раньше сначала товар делали, а потом его продавали, а теперь его сначала продают, а потом делают. В том смысле, что сначала должен быть имидж товара, сначала проектное начертание, замысел, который продвигается через  различные каналы коммуникациях, а потом, -в зависимости от того, какой сегмент этого рынка может быть освоен, — товарная реализация.
Так  вот по итогом первого, второго… пятого и десятого смыслов креативности, которое я сейчас не буду все перечислять, креативность стала культивироваться как наисущественнейшая черта деловой и социальной репутации.- Вы уже почувствовали, что у нас сейчас в стране, в деловом сообществе репутация – это проблема номер один? Пять лет ушло на освоение двух слов «социальная ответственность» и проблематики социальной отчетности, социального инвестирования. А второй-третий год, там, бизнес-ассоциации проводят семинары на тему репутации.
А  в основе репутации Вы всегда обнаружите личностный самообраз нас самих. И вот что я хочу сказать:  креативность –это одна из жемчужин  в ожерелье репутации.  Дальше, попытаемся понять связь репутации, как личностной характеристики, которая схватывается нами, прежде всего, в виде  собственного самообраза, вытекающих из неё возможностей самодействия. А для этого стоит вернуться к тем трем допущениям, о которых я говорил выше.
Креативность — в составе личностной репутации — также становится инкорпорируемой,  предметом специальной проектной и психопрактической работы,  отдельных социально-педагогических усилий. В этой  практике я усматриваю ту искомую точку схода университетского и корпоративного миров, к которой направлена реориентация образовательного процесса. Поэтому моя навигационная гипотеза состоит в том, что фронтиром, на котором сейчас  происходит связывание энергии свободной деятельности, является проблематика креативности.
Шляпы у меня нет, так что кролика для рагу не будет. Я час десять говорил, пора что-нибудь послушать.
ДЕВЯТИНИН: Мне кажется странным, что в последней части Вы начали  говорить про креативность, а закончили почему-то репутацией. А до того от фронтира проектности добрались до фронтира инноватики, а затем…кончили почему-то начали ности.
ного процесса.цедурамиекстах.
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Только вот добрались  в каком смысле? Да, наш утлый челн прибило вот к берегу креативности, хотя, может быть, ничего хорошего из этого и не выйдет, если вообще чего-нибудь выйдет. Вы можете мне возразить:  корпоративный мир действительно в  тренингах забавляется весьма экстремальными формами, креативности. Но зачем же в этом видеть судьбоносную тенденцию!
БАБИН: Олег Игоревич, правильно ли я вас понял, что креативность приходит на смену собственно проектной культуре, проектности? И что тут находится фронтир, развития?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Не совсем так. В этом процессе нет полной замены одного другим: сносил одни ботинки, пошел, купил новые, а те выбросил., или детям на вырост оставил. Тут работает механизм осаждения, перевода в другой оргаизационый регистр.
БАБИН: А как одно с другим соотносится?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: На каждом этапе развития деятельностного мира есть что-то в нем, что является фронтиром, на котором случаются самые значимые события: от   финансовых —  до творческих. А.И. Неклесса назвал это качество амбициозностью и стал исследовать амбициозные корпорации, амбициозные группы, которые дерзают номинировать новые фронтиры. Я ведь всем сейчас говорю в навигационном залоге, и от некоторых вещей здесь меня самого  тошнит, честно могу сказать.
МГ: Олег Игоревич, я сделал такой вывод из ваших слов, что креативность – это нечто новое для корпоративного мира?  Это новое качество, которое порождает конкурентное преимущество для бизнеса, который его у себя культивирует.
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Если понимать креативность. как самоценность,  да,  ставка на него делается.
МГ: Но бизнес устроен довольно жестко, функционально. есть, там, должности…
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Откуда такие сведения? Из учебника?
МГ: Из личных наблюдений. Там нет места никакому творчеству
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Ну, значит, Вам не повезло, вы в такую корпорацию попали.
МГ: Может быть. Но если креативность начнет проявлять бухгалтер, например, да, или какой-нибудь…
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: А, интересно, как он у вас проводки делает, не креативно, достигая нужных результатов?  Хотя смысл вопроса понятен.
Я  говорю о повестке дня, которая обсуждается в деловых сообществах. В этом смысле я не от себя говорю. Задаюсь вопросом: что бы это значило? Например, почему вдруг репутация стала таким важным моментом в дискуссиях, стала частью повестки дня. Переориентация происходит в том числе и в этических основах корпоративного дела. Тема пошла.
У П. Бурдье есть замечательная статья, посвященная известной пословице о том, что «лицемерие – это дань, которую порок платит добродетели». Даже если забота о репутации лицемерна, дань платится добродетели! Она тем самым принимается за точку отсчета, на её основе складывается корпоративная риторика внутри делового сообщества. В эту риторику входят важные ценности и я считаю это общественно-полезным делом. Кроме того, достигается соответствие международным корпоративным стандартам. Если в риторику корпоративного развития входит креативность, понятая как личностное качество,  я тоже считаю это общественным благом. Вы уж меня простите за такую слабость.
КУЗНЕЦОВ: Олег Игоревич, хотелось бы узнать, вы когда употребляете термин «антропология», никак его потом не расшифровываете. Что сейчас для вас значит этот термин?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Для меня он по-прежнему важен в контексте проблематики антропологического синтеза (культуры и деятельности) и антропологического воображения. Антропогинезис не закончен, он продолжается. И происходит в такой форме, что некоторые схематизмы сознания и поведения,  аккумулируя прошлый опыт, всегда остаются заведомыми (априорными). Но не меньший интерес вызывают – на каждой фазе антропогенезиса – ожидаемые самообразы человека и личностные образцы человечности. Связанные с ними  риски и шансы развития.
В научно плане я связываю свои антропологические интересы с перспективами развития синергийной антропологии[10].
КОСОЛАПОВ: На самом деле, если проектная деятельность – это работа с каким-то объектом, а на следующем этап – это инновационность, это, так сказать, запуск проекта, но уже ближе к человеку, в то время как креативность – это уже внутри границ самого человека. Правильно? И если так, то почему? В чем причины перехода во внутрь?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Я не склонен все объяснять, мне достаточно констатировать факт для самоориентации.
КОСОЛАПОВ: Тогда вопрос. Если проектная деятельность конвертировалась в какую-то технологию управления проектами, если инновационность тоже оседает в виде технологии, то в какую технологию может осесть креативность?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Я не стану удовлетворять Ваши амбиции «бегущего впереди паровоза»:  вот, мол, сейчас я пойму, что будет, и  уже, как говорится, в дамках. Никак  не в дамках, потому что это невозможно понять, по причине отсутствия понимаемого, понимаемое еще не сформировано. Ставки сделаны, кости  брошены, а как они упадут – нам не известно. Это для того и есть событийность и случаемость, чтобы  на фронтире люди вели себя иначе. Можно только правильно себя вести и быть готовым принимать предощущаемое развитие событий. Я сделал все, что мог, , пусть другие сделают лучше.
ЯЧИН: Олег Игоревич, мы являемся свидетелями того, как иностранное слово «креативность» толкается в русский язык… Лично у меня есть подозрение, что желательно бы сохранить разграничение креативности и творчества.
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Желательно. Крайне желательно. Сам пишу про духовно-творческую традицию в русской культуре.
КОВАЛЕВА: Мне хотелось бы приблизить наш разговор все-таки к университетской жизни. Сам по себе императив перехода к коммуникативной, креативной формам обучения, образования, есть проблема, наверное, во всем мире. Нет ли у вас примеров, как реализуется это на примере каких-нибудь зарубежных вузов?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Я  специально этот вопрос не приглядывал к этому случаю. Начал я выступление  с рассказа про «Universitas Project»,  считая важным о просто указать на прецедент гуманитарного проектирования в образовательной сфере, как другой горизонт размышлений и публичных действий. Сама возможность такого рода действий мне кажется важной и плодотворной. И потому, когда М. Баринова сказала: поговорим про корпоративный университет, мне это показалось не столь интересным. Я поставил себе вопрос, о чем бы следовало думать и говорить, если я бы участвовал в событии  типа Universitas. Поэтому сейчас я не берусь тыкать пальцем в небо.
КОВАЛЕВА: Я  не продумывала этой темы, а  просто размышляю пока. Что нам дает обращение креативности именно сегодня, в отличие от того, когда рефлексировали креативность в эпоху проектирования, исследования, программирования?  Когда Кун, например, обсуждал деятельность исследования с её выходом на новую парадигму, то пусть другими словами, суть дела как раз была в том, что есть  базовые нормативные исследования, а есть исследования, носившие креативный характер, которые сначала вышибали в маргинальную позицию, и потом могли развернуться до каких-то новых парадигм.
ГЕНИСАРЕТСКИЙ:  Ты же сама сказала, что у Куна была норма и отклонение от нее. Но как отклонение, а не как стиль жизни. Креативность сейчас — личностная черта, личностного общения, отправление в рамках всякого занятия,  определенный стиль . Тут и не пахнет априорной  нормативностью, если конечно не считать нормой саму креативность. И тем не менее, это не «реализм без берегов», не полная безбашенность. Просто речь идет в терминах иных аксиоматических состояний сознания и поведения, иных самоочевидностей и достоверностей образа жизни, причем по отношению ко всем способностям человека. Креативность — тоже определенный род навыков, с которыми можно работать  в соответствующем режиме, толерантности, открытости иным опытам, иным поведенческим стилям..
БАРИНОВА: Спасибо всем, отреагировавшим на диалог. Павел Григорьевич, ваш вопрос завершающий.
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Поставьте меня на  место. Мне там будет так уютно, на моем месте.
ДЕВЯТИНИН: У меня еще раз  вопрос: о соотношении креативности и репутации. Вот вы говорили «креативность», но при этом несколько раз указали на то, что для вас за этой самой креативностью стоит репутация
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Я настаивал лишь на том, что креативность культивируется в виде личностного качества, определяющего место человека в корпоративном мире.
ДЕВЯТИНИН: Ну, тогда я так спрошу: а за репутацией что-то еще, кроме креативности, есть? Может быть, фронтир-то в репутации, а не в креативности?
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Что касается  сдвижки ориентации, то  она в сторону креативности. Но сама она практикуется как личностное качество, как поведенческий стиль, являющийся важнейшим элементом репутации.
БАРИНОВА: Олег Игоревич, в ближайшие полгода мы с вами в этой аудитории не встретимся, пожелайте нам что-нибудь на лето… и начало осени.
ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Одно могу сказать с определенностью: не грешите против самих себя, позволяя себе работать без удовольствия.
БАРИНОВА: Спасибо за доставленное удовольствие. Спасибо всем.

 

[1] О влиянии конференции на дальнейшее развитие событий см. обзор. опубликованный в: Grey Room 14, Winter 2004, pp. 46–77.
[2] Манифестом так понятой проектной культуры стала книжица Т. Мальдонадо:  Tomas Maldonado. La speranza progettuale. Ambiente e societa. Toribo, 1970.
[3] Эффекты цивилизационной синергии: стратегии, коммуникации и компетенции ради развития  // Доклад на конференции Дальне-Восточного отделения МИОН 2002 г..: http://prometa.ru/olegen/publications/94
[4] Компетенции ради развития //  Форум «Стратегии регионального развития» Казань200:3  http://prometa.ru/olegen/publications/4
[5] В этой связи не могу удержаться, чтобы не процитировать одно замечательное, на мой взгляд, суждение Лакана:  «Невежество – это не недостаток знаний. Невежество – это страсть, это страсть быть невежественным». И  гордиться этим, и поддерживать себя в состоянии эпистемологического тремора, не позволяя себе ни на чем определенном остановится и ничего определенно не знать.  Это — стратегия поведения. Мы наблюдаем ежедневно, ежечасно, глядя на экран телевизора или присутствуя на производственных собраниях, будь оно в современной корпорации, или  в Институте философии РАН.
[6] Генисаретский О.И. Дизайн и культура. М: ВНИИТЭ.,1994.
[7] См. недавний квалифицированный обзор социологических теорий и метафор креативности: Ханс Йонас. Креативность действия. СПБ.: Алетейя, 2006.
[8] Генисаретский О.И. Фигуры методологической идентичности // Вопросы методологии, 1997, №3-4.
[9] С весьма экзотической версий «креакратии» можно познакомится на сайте:
 http://www.kreakratia.ru/page.asp?m=1846&id=2238
[10] См. сайт Института синергийной антропологии: http://synergia-isa.ru/

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий