Евразийская магистраль // Архив автора соавтор Э. Штернберг |


Автор: Генисаретский О.И. Соавтор: Э. Штернберг Источник публикации: Архив автора   О.ГЕНИСАРЕТСКИЙ - Э.ШТЕЙНБЕРГУ:  07.2.82 Милый Э.! Не могу не сознаться, какой радостью было мне услышать изустно твое письмо к К.С., - радостью встречи со свежим, проникновенным и серьезным голосом в нынешней московской разноголосице. Столько вокруг развелось равнодушного, игривого и вместе с тем нахрапистого разумения, что невольно взволнуешься редкому живому слову. А когда надежная радость смотрения удвояется в обещающую радость слушания, радуешься вдвойне. "Откуда же пришел художник?" Вспоминается Ваша общая с В. Янкилевским выставка, ее внушающая поэтажность. "Внизу" во вкрадчивом одеянии искусства - передоновский переросток - Недотыкомка, в здешней зрелости своей - и.о. сатана Черезжопов, как сам он и назвался, с целой свитой всякой нечисти, претыкающейся и предвкушающей; "вверху" - мир прекрасной платоновский ясности, светящейся простоты, уходящей едва заметно - и только через себя самое - в безвидное, может быть и во мрак, но уже не тот, что "внизу", а в другой, чем-то согретый. Сохраняя верность "Изумрудной скрижали", я вовсе не о том, что плохо, а что хорошо, ведь "что внизу, то и вверху". Но тайна гармонии и ритма, явленная в своей отвлеченной чистоте, меня тогда поразила. И тем более неожиданней, завораживающей слышались мне твои свидетельствования о "тоске по истине и трансценденции", "языке, способном высказать трагическую немоту" и познание в пространственных телах "некоего сродства апофатическому богословию". Скорее меня тронула сама возможность этих свидетельств и опознаний, чем их словесное именование: ведь если и впрямь "разбирать творчество языком художественных структур - это сказать очень мало или вообще ничего не сказать", то так ли уж важна та словесная вязь, которой начертано это послание на бумаге. От нее я попробую отвлечься, хотя по сродству со многим названным это будет не так просто. Возможность увидеть и пережить за сосложением линий, плоскостей и тел, за стоянием сносящихся во свете цветностей - сообщенность с детоводительством Истине, конечно, не может не радовать, даже если она и прозревается "языком геометрии" в отрицательных определениях, "апофатически". По поводу другой выставки, где также были твои работы (кажется, она называлась "Цвет, пространство, форма"), помнится, я выступал так: "Образ, вне зависимости от его предметности или беспредметности, сохраняет живописную ценность при условии, что его зримостные качества, с одной стороны, соотносятся с экзистенциальным полем переживаний (отдельные состояния которого назывались страхом и ужасом, скукой и тоской, заброшенностью в мир и забеганием в смерть и т.д., но не обязательно "несчастно", есть и "счастливые" экзистенциалы, не о том речь), а с другой, не разоблачаются до того, чтобы быть только "вещью", сработанной напоказ, одного смотрения ради. Оба эти у слови я удовлетворяются, когда зримостные качества образа посредством гармонии и ритма идентифицируют "страсти" и "сути" внутреннего человека, местоимеющего к Царству Божиему (или к тому, что толчется на его святом месте). Не могу никак, по малости ума, более внятно выразить это ощущение, не переросшее еще в умозрительную ценность, но что связывание видимого в пространственно-временные, а вместе с тем в осознательно-волевые, символо-энергетические "гармонии" и "ритмы" образно выражают какие-то праобразные страсти и сути, события и состояния духовной жизни, это даже мне очевидно. Может быть, это есть языковая техника экзистенциальной коммуникации в "языке геометрии" или вообще в любом языке? И еще раз порадуюсь: только художническое ясновидение могло доопределить недоуменное внимание в "черный квадрат" как страх полной богооставленности, страх ночи и смерти. Это не "еще один х в системе русских вопросов", а уже хотя бы один ответ на него. И ответ далеко не самый утешительный. Хочется спрашивать и далее, любыми языками говоря. "Зачем пришел художник?" В сказанном тобою есть как бы три смысловых слоя, по отношению к которым слоится и мое понимание. Изначальное: немота, тоска по нераскрытости, ощущение возможности прорасти; это не оставленность уже, а еще непришедшесть; ожидание, в котором, кроме горечи пустопорожнего бытия, есть также предвкушение будущей встречи. Может быть я ошибаюсь в опознании, но кажется, что энергии этого слоя выражены в твоем обращении слабо. Что и понятно в свете твоей географической диагностики. Промежуточное; немотствующее молчание как "способ существования в ночи", то, к чему будут всегда возвращаться в моменты переживания богооставленности принудительной или в апофатическом "богоотрицании", иногда незаметно переходящем в ординарный нигилизм; да, здесь есть отказ художника или "философа" от "Я" как источника и цели всякой гордыни, но здесь же может случиться и отречение от всякой личностности, утрата ипостасности человеческого бытия - в пользу самоутверждения "человеческой природы"; эта обнаженная многозначность и есть лоно творческой свободы, а также свободы совести, где ни к чему уже не принуждают, но ничего еще и не выбрано. Это свобода "до шестого дня", а есть, как ты знаешь сам, "день восьмой". А.А.Ахматова говорила о Б.Л.Пастернаке: "Дело в том, что стихи Пастернака написаны до шестого дня, когда Бог создал человека... в стихах у него нету человека. Все, что угодно: грозы, леса, хаос, но не люди. Иногда, правда, показывается он сам, Борис Леонидович, и он-то сам себе удается... Но другие люди в его поэзию не входят..." Это слова "несумевшей вовремя умереть", как писал об А.А. известный "маяковед" В.Перцов, о не успевшем еще родиться у Б.Л. (в творчестве, разумеется). "В те годы, - вспоминает Л.Чуковская, - Анна Андреевна жила, словно завороженная застенком, требующая от себя и других неотступной памяти о нем, презирающая тех, кто вел себя так, будто его и нету...", памяти, ибо "застенок, поглотивший материально кварталы города, а духовно - наши помыслы во сне и наяву, ... желал оставаться всевластным и несуществующим зараз". Представь себе как Поэт у серой стены - в памятований своем и его силою именно - призывал к ответу эту "всевластную и несуществующую силу", не "друзей народа", конечно, а все то же "ничто", туже самую "немоту", но здесь - цепкую и липкую. "Мне было так плохо, что я 13 лет не писала стихов...". Ив самом деле, многозначность немотствующего молчания, так отличного от свидетельствующего слова, весьма способна срываться в разного рода "застенки", и тогда уж не дай Бог "самому себе удасться" (это, конечно, не о Пастернаке). И поэтому нужно вспомнить, после изначального и промежуточного, еще и окончательное: и тут мои главные вопрошания, недоумения, взволнованные ожидания. Неужто снова "ночь и смерть" и безответность "будет ли Воскресение?" Если так, то почему эта безвыходность и "проблематичность", как ты выразился, не вяжется с прекрасной платоновской ясностью, почему нет ей места в светящейся простоте твоих полотен? Или язык геометрии более верен надежде, чем географическая диагностика. О, это только вопросы, поверь, только вопросы. "Но с чем пришел художник?" В надежде, что и мы продолжимся когда-нибудь, остаюсь во вслушивающемся ожидании. С неизменным почтением и преданностью - Олег Генисаретский   Э.ШТЕЙНБЕРГ - О.ГЕНИСАРЕТСКОМУ: 16.2.82 г. ДОРОГОЙ О...! Не помню, зачем ты пришел, но с тобой пришла надежда. Вслушиваюсь в тебя и продлеваю с радостью свой лепет. Вопрос - с чем пришел художник - законный вопрос, а я хочу спросить: "С чем пришел человек?" Не хочется разделять эти понятия, когда "гений и злодейство несовместимы", но, увы, часто бывает и наоборот. Человек не ограничен рождением и смертью. Поэтому и хочу что-то прояснить себе. Жизнь моя не бегство от избытка сил, а осознание, что их нет. Мое художество - тип сознания, которое ничего не умеет и мало знает. Оно как бы приспосабливается, чтобы не зачахнуть, не успев родиться. Связь времен торжествует над причиной, но не в наш век. Сталинское время более экзистенциально, а мы тень этого времени. Ахматова, Платонов, Мандельштам, попав в сталинский капкан, воскресли из этого века и как...! Бывают времена паралитичные. Наше время... Увы! Не знаю - неужели это только рев Высоцкого? И еще, когда искусство оторвалось от культа, то оно напоминает бричку, в которой сидит Павел Иванович Чичиков. "Искусство при свете совести" - это вообще отказ от искусства. Остается не утрата человеческого бытия в пользу самоутверждения человеческой природы, а благодарность за подарок (дар) дарящему. А как избавиться от "мертвых душ" - ответ один: захотеть избавиться. Я как бы сознательно сфокусировал свой взгляд на "Черном квадрате", не отделяя его от географии России. Это данность для нас, а не спекулятивное сужение проблемы. Ты прав, проблема имеет не только горизонтальный взгляд, тем более что любовь к Истине больше любви к географии. Смерть-ночь-будет ли Воскресение? - это говорит "Черный квадрат" К.Малевича. Видимо, я это просто плохо прописал. Ибо Воскресение происходит каждый день - об этом свидетельствует св. Писание и Церковь. Бесконечно тронут твоим вниманием к моему творчеству. Понять - это то же, что и простить. Преданный тебе Эдик Штейнберг.   Родовспомогательные вопросы: 28.2.82 г. Сократовский даймон обучил знаменитого афинского вопрошалу таинственному повивальному искусству - родовспоможению истине. Ученик оказался сноровистый и не раз помогал тугодумам преодолевать потуги мысли, не утруждаясь вопросом: а откуда они берутся, мысли, и, видимо, полагая, что зачатие их и вынашивание особенного искусства не требуют. В таком ли положении находимся мы сегодня? Разве бесплодие и недоношенность не стали уже кошмаром творческой жизни? И разве только авторы в том виноваты: а различные "умные силы" не стерегут ли ум в момент священного брака его с душою и не стараются подгадить, поелику возможно, в обретении почвой души вожделенного горчичного семени; или после того, понукая к преждевременному и часто насильственному произведению произведения? Пусть наш даймон (или, если Вам так больше нравится, ангел) расширит сократическое искусство родовспоможения творчеству, включив в него все, что обещала нам евгеника: и искусство зачинания, и вынашивания, и рождения, и роста, и плодоношения, и, наконец, скармливания выношенными плодами. Иногда, глядя на близлежащие творческие начинания, видишь, как в них действуют внеискуснические подземные токи и толчки, слышишь, как в утробе рода шевелится неведомый еще младенец внутреннего человека - не имеющего пока ни образа, ни имени, но являющего таинственно во вне очертания своего скрытого пока тела. Может быть, он родится вскоре, а, может быть, выкинется полутрупом в культуру в сотрясениях истории или будет злодейски вытравлен отовсюду. Один художник, насмотревшись на выставке "Москва-Париж" черных квадратов, вступил в переписку с К. Малевичем. Не так давно она была опубликована, к счастью, по-немецки, так что прочесть ее оставшиеся в живых ученики Малевича не смогут. Дело, скажу я Вам, заразительнейшее. Посоветовавшись (в уме) с известным Вам тропаревским наставником, и я решил кой о чем спросить супрематического князя. Миновав без особых приключений башню пастыря Ермы и протиснувшись кое-как сквозь новоделы Горкома графиков, я оказался среди "белого-на-белом". Не стану утомлять Вас протокольными сведениями этого сеанса, но из внятно понятого про-из-несу оттуда одно только слово: Евразия. Есть такой пласт нашей истории, именуемый евразийским. Имена его первооткрывателей, путешественников и исследователей, завоевателей и промышленников у всех на устах, и нет нужды ныне упоминать их. Совсем недавно, например, появилась многообещающая евразийская теология, открывшая глаза сонному обывателю на перспективы буддохристианства, что в свете завершения строительства "мистической магистрали", именуемой на профанном языке "БАМ", значит очень и очень много. Однако в устах К. Малевича слово "Евразия" явно имело эстетический оттенок. Так, по крайней мере, я его смог понять, а поняв, стал задавать себе разные вопросы. И правда, принятие историософских установок этого уровня дает повод для "изживания" (это поклон А. Блоку) здорового недоверия к авангардистскому культуроборчеству. С евразийской точки зрения культуроборческие инициативы русского авангарда видятся не вырождением, а возрождением: возрождением "азийской" составляющей нашей культурной истории, того индо европейского субстрата ее, который нашел гениальное языческое завершение в буддизме; возрождением, настоятельно звавшим привить к шаманскому древу ветви древа крестного, ютившиеся худосочно в нашем "евро". Супрематическая революция К. Малевича (беру ее как типологический пример) есть - в евразийской перспективе - переоснастка внутреннего человека обитателей Евразии, переналадка его в новые чины и последования, наиболее удобоприемлемые ныне для восприятия и понимания "зраков" и "звуков" Литургии Небесной, перенастраивание его внутренних приемо-передающих устройств на новые волны, новые "ритмы и гармонии". Почему "новые"? В каком смысле "новые"? И при чем тогда слово "возрождение"? В том очевидном смысле, в каком поновление (Ветхого Завета - в Новый) и возрождение (например, греко-римской античности в Италии) суть одно и то же. Евразийский пласт предполагает включение в рассмотрение процесса антропологического синтеза: становление антропологического и этнического прообраза, прототипа человека (внешнего и внутреннего), процесса, который на языке гуманистики Нового времени назывался "очеловечиванием человека", а на языке отцов церкви - его "обожением". Супрематическая революция - толкание внутреннего человека в лоне рода, акт дифференциации его органов (плавники и жабры незаметно поменялись на крылья и клюв, которые потом также переродятся во что-нибудь). Внутренний человек - мера всех вещей человеческих. Но есть не только они. Переоснастка внутреннего человека? Переналадка и перенастройка его внутренних органов-ценностей? Но ведь таково всякое творческое самоопределение человека, его происхождение как автора и мастера. Есть акты свободы, в которых одному говорится "да", другому "нет" и обретается - каждый раз разная - первичная жизнетворческая ориентация, раскрывающая в нахождении новых "углов зрения" и "наклонениях воли". И важно при этом, что есть само-определение, как себя-определение, как обращение к себе; а есть определение-через-себя-других (для творческого подражания) и определение-через-себя - себя-же (для претворяющего припоминания). Супрематическая революция - все в той же евразийской перспективе - это нащупывание нового узла припоминаний и подражаний, приложение творческого уха к рельсам истории, к родящей "сырой земле", нащупывание пульса "участия" умных сил в нашей безумной жизни. Потому творчество, как сказано ранее было, есть рост из силы в силу, из неба - в небо. Рост, шагами которого и будут означенные "акты свободы", когда можно сказать "да" или "нет" и далее - долго ли, коротко ли - проращивать обретенные в таком акте жизне- и смыслообразования. Такие события "бывают изредка - как молнией в сознании осветится момент, и сознаешь, что можешь выбрать то или другое. От этого зависит что-то более значительное, чем то, что произошло сейчас". Так П.А.Флоренский описал "творческое зачатие". Итак: зачатие, вынашивание и рождение, созревание-рост, плодоношение и скармливание. Самоопределение - это "обновление ума". В нем дается новое имя, образ и тело, обретается новое лицо. Если отвлечься пока от возможных ошибок самоопределения (избежать которых можно, по мысли отеческой, "различением духов"), то ясно, что, обретая лицо, мы обретаем память о родстве внутреннего человека одноименному святому, святости как таковой... но это уже совсем другая история, впрочем, в нашей же Евразии протекающая.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий