Жизнеспособность и наследие. Культурно-ценностные мегапроекты и возможности их институциональной реализации. // Выступление на Круглом столе Клуба «Красная площадь» 20.09.06


Автор: Генисаретский О.И.
Источник публикации: Выступление на Круглом столе Клуба «Красная площадь» 20.09.06

 
Наследие, жизнеспособность и развитие
Россия — страна разнообразных этнокультурных традиций, больших цивилизационных кругов(славянского, тюркского, финно-угорского, кавказского…),  традиционных конфессий, представляющих великие мировые религии и… множества более молодых деноминаций.  В их вековом сосуществовании складывалась самобытная российская культура, в которой до  сих пор слышны неповторимые голоса разных народов, населяющих нашу страну.
Однако, высказывая подобные констатации, не остаемся ли мы в состоянии не-до-определенных упований, не спеша перейти далее ко внятным стратегическим полаганиям?
 
В поисках плодотворной геокультурной ориентации и культурно-политического видения/действия в этом вопросе следует:
— от публичного признания культурного и духовного наследия  основой жизнеспособности страны;
—  от уверенности в том, наследие это уходит корнями в традиции конфессиональные;
— наконец-то перейти к внятной культурно-политической работе по сохранению сложившегося в стране этнокультурного разнообразия и его гуманитарно-проектному переосвоению;
— включив эту работу в состав первейших стратегических целеполаганий.
 
Сегодня довольно часто высказывается мнение о том, что для внутренней устойчивости страны, — и укрепления её международного авторитета, — важно преодоление аксиологического и экзистенциального хаоса, в водовороте которого оказалось чуть ли не большинство россиян; что развитие гражданского общества и гражданской государственности без преодоления этого хаоса вряд ли возможно. Констатации эти интуитивно правдоподобны, а вот намерение преодолеть ценностный хаос на путях идеологического поиска кажутся мне проблематичными.
Время больших идеологий закончилось вместе с доминированием индустриального способа производства и характерным для него дисциплинарным контролем больших масс населения.
В условиях становящихся в стране гражданского общества и гражданской, социально-ориентированной государственности преодоление аксиологического и экзистенциального хаоса нами видится сегодня, прежде всего, в выработке гуманитарной этики гражданской уверенности и гражданского участия в делах развития страны, преумножения благосостояния людей, в достижении признания её цивилизационного достоинства мировым сообществом — на условиях сохранения её культурной и духовной самобытности.
Не представляются убедительным и прямолинейное замещение идеологических конструкцийкультурно-ценностной риторикой, согласно которой «ценностные принципы всех религий едины для всех», что они нас «объединяют больше, нежели разъединяют», поскольку, де, «любовь к ближнему, сострадание, терпимость, взаимопомощь и бескорыстная отдача — принадлежат всему человечеству в целом».
Что это, как не новая редакция риторики общечеловеческих ценностей, продвигаемая теми, кто или забыл о том, что философия ценностей начинала свой путь с темы «переоценки ценностей», или не дал себе труда узнать об этом. И что историческая аксиология была вынуждена признать несходимость жизненных, — инкорпорированных в тело повседневности — ценностей исторически конкретных социальных групп (сословий, классов), этнокультурных и цивилизационных типов общежития?
Разве состояние сегодняшних межэтнических и межконфессиональных отношений, и богословская поверхностность множащихся, как грибы после дождя, религиозных диалогов не дает поводов усомниться в плодотворности лобового оптимизма подобной риторики?
Жанр культурно-ценностной риторики развивался в публичных практиках Нового времени. В нем сопрягались четкие институциональные привязки — с интонацией дидактической убежденности. Предназначение института (установления) и  организуемая им социальная реальность закреплялись в текстах, именовавшимися тогда наставлениями. При этом вопрос о духовно-практической, повседневно-поведенческой, а тем более психопрактической реализуемости предлагаемых нормативных установок оставался за скобками данного риторического жанра.
После того, как аксиологическое рефлексия обособилась, а ценностное сознавание «вочеловечилось», изменился и способ публичного применения культурно-ценностной риторики. Она потеряла заведомую связанность к теми или иными институтами, и стала скорее навигационно-стратегической, чем институционально-организационной практикой.
Культурно-ценностные декларации и концепции и в наше время обладают известной воодушевляющей силой, — но только для тех, кто уже разделяет лежащие в их основе ценности, для кого они уже стали разделяемыми  убеждениями. Если ценностные декларации и концепции не становятся основой проектных программ, если им целенаправленно не придаются институционально-организационной привязки, если они не получают опоры в гражданских, креативных или культуро-защитных практиках (тех или иных сообществ), то они «зависают», девальвируя до уровням манипулятивных форм интермедйиной активности.
Но главное ограничение социальной эффективности расхожих культурно-ценностных риторик состоит в ином: в их неукоренённости в строе современной гуманитарной мысли, в актуальной проблематике гуманитарной культуры (являющейся, — наряду с правовым государством, свободным гражданским обществом, финансово-рыночной экономикой, — одним из цивилизационных императивов современности).
 
 
О возможном обновлении культурно-ценностной риторики
Из сказано ясно, что мы настаиваем на неразрывном единстве ценностного — духовно-практического и психопрактического — строя конфессиональных и этнокультурных традиций, как таковых. В первую очередь потому, что и те, и другие относятся к общей для них реальности личносто-родовых отношений и личностно-родового сознания.
Речь, разумеется, идет о рефлектированном традиционализме, устойчивые фигуры которого давно приобрели аксиоматическое значение и в рамках «высоких» культурных традиций, и в теле здравого смысла повседневности, и в опытах современного антропологического воображения.
Мы также считаем, что прицельной точкой обновления культурно-ценностной риторики, — если уж обращаться к ней, — является гражданская риторика, которая предотвращала бы саму возможность политического манипулирования конфессиональной и этнокультурной проблематикой, и содействовала бы развитию такого гражданского самосознания, такой политики идентичности, которые стали бы привлекательными для всех жителей наших стран и наших соседей.
 
Обращение к дискурсу этики гражданской уверенности и гражданского участия мотивировано для нас его гуманитарно-антропологической направленностью. Она, эта этика, с одной стороны, должна опираться на этические императивы традиционных вероисповеданий и этнокультурных установлений, но с другой, строится как гуманитарно-культурная этика участливой ответственности.
По мере кристаллизации в общественном самосознании ценностей гражданской уверенности и гражданского участия будут формироваться гуманитарно-политические представления о правах народов и культур, правах на своеобразие образа жизни разных сообществ, жизненных путей личности.
И речь идет не только об интерпассивной толерантности. Это будет жизнеутверждающая, действенная этика самоценности жизни, этика и основанная на ней культура жизнесообразности и жизнеспособности.
 
На этих условиях мы разделяем декларированную  «Доктриной добрососедства» уверенность в готовности русского мира, — опирающегося на свое духовное и культурное достояние,— приступить к разработке такого этико-культурного мегапроекта, такого образа желаемого будущего, который отвечал бы чаяниям не только народам России, но и народам других стран и континентов. И предлагаем будущим участникам таких разработок оценить целесообразность включения в них перечисленные ниже проектные линии.
 
 
О некоторых опорных линиях в проработке темы «Наследие, жизнеспособность и развитие»
А) Событийно-социальная режиссура деятельности в области музейно-памятного дела
В настоящее время — в каналах глобальных коммуникаций — распространяется много цивилизационных мегапроектов (экранных, музейно-памятниковых, культурно-туристических и т. д.), целью которых является не столько продвижение альтернативных моделей образа жизни (например, американского, дальновосточно-конфуцианского), сколько моделей конфесионально-цивилизационной идентичности, претендующих занять функциональное место, опустевшее после сворачивания «великих идеологий» индустриальной эпохи. Далеко не всегда они нацелены на конфессионально-цивилизационную гегемонию, на открытый конфликт цивилизаций, или имеют признаки имперских амбиций, или радикально-революционного пафоса.
Если рассматривать эти цивилизационные мегапроекты в их совокупности, в них можно расслышать интонации скрытой, но вполне реалистической цивилизационной синергии, эффекты которой пока плохо сознаваемы, но, по нашему разумению, весьма действенны.
Чтобы России вступить на это поле конкурентной борьбы и/или стратегического сотрудничества, ей предстоит осуществить свою культурно-экологическую капитализацию, выдвинув ряд этико-культурных мегапроектов, в рамках которых культурно-исторический опыт страны обретет внятное проектно-стратегическое выражение и войдет в систему глобальных межцивилизационных коммуникаций.
Предметным полем работы в рамках этой стратегической перспективы сегодня в первую очередь является музейно-памятниковое дело.
После распада СССР перестала быть актуальной стратегическая установка на тотальную музеефикацию культурного наследия. Ныне в российском музейно-памятниковом сообществе действуют несколько профессиональных ассоциаций, музеев-лидеров, интернет-порталов, работающих — каждый в свом профессиональном горизонте — над темами «Изменяющийся музей в изменяющемся мире», «Музей как инструмент исторической и культурной памяти», «Русская пространственность и пространственное развитие страны», «Места памяти и силы».
Чего не наблюдается пока, так это объединяющей культурно-политической рамки, способной придать музейно-памятниковому делу общестрановую и международную перспективу, выводящей Россию в горизонт глобально-цивилизационных коммуникаций.
 
Б) Традиция и психологическая культура
Осознать самоценность традиции — значит увидеть в ней не только самобытный взгляд на мир, неповторимые обычаи образа жизни, но и ту глубинную психологию, имея в виду которую В. Семенцов удачно назвал традицию «трансляцией субъективности». Самоценна не только каждая традиция, но все они являются достоянием общества как целого, будучи резервными возможностями культурного роста всех его частей.
В условиях интенсивного потока технологических, информационных и социально-культурных инновации (и формирования соответствующих планетарных инфраструктур), традиционные психологические культуры Евразии начинают играть доселе несвойственную им роль. Когда нагрузки на психику человека достигают порога, за которым начинается деанимация, возникает тяга к использованию тех или иных психопрактик душевного и личностного роста. Традиционные психологические культуры опознаются при этом как источники самообразов внутреннего человека, приемов самоопределения и поведения в «за-личных» (трансперсональных) реальностях.
Именно этим оправдывается обращение к современной гуманитарной психологии и антропологии — для практико-ориентированного перепонимания проблематики личностно-родового сознания и его зрелости. Язык гуманитарных метафор, концептов и процедур позволяет каждой культурнопсихологической традиции выразить себя способом, адекватным самосознанию современного образованного человека и дающим возможность соотносить концепты и процедуры одной традиции — и каждой другой.
Когда же речь заходит о собственно духовных, религиозных традициях, сознание вступает в контакт с такими уровнями самобытия, самомышления и самочувствования человека, где уже не срабатывают фигуры обыденного и культурно специализированного сознания. Здесь требуется ясно ощущать грань между заповедованным человеку исповеданием веры и доступным ему свидетельствованием ее (через творческое самовыражение в чувстве, мысли или общении).
Это работа на пороге между сознанием и сверхсознательным, работа с символами и энергиями, образующими оболочку вокруг ценностного ядра самости, и потому на них уже не распространяется противопоставление «внешнего» и «внутреннего». Она, эта работа, предполагает принятие человеком ответственности за все переживаемые им духовно-душевные состояния (где бы ни лежали их источники), в том числе — за насильственные и разрушительные их проявления.
Гуманитарно-психологическая сопоставимость одних и других традиций само собой не ведет крелятивизму в отношении традиций, как таковых. Она лишь означает образование своего родарефлексивно-критической  ткани, концептуально и процедурно соотносящей их. Выбор же, как всегда, остается за человеком как личностью. Личностная зрелость как раз и состоит в способности отказаться от того, что мне принадлежит, и удовольствоваться тем, к чему принадлежу я сам.  Когда все свои или чужие соображения «за» и «против» уже известны, нет нужды в продолжении словопрений. Ведь это чистой воды магизм — думать, что лишний раз произнесенное слово самим фактом своего произнесения может что-нибудь изменить в сознании тех, с кем мы не согласны и к кому обращаемся.
На этом дело, разумеется, не заканчивается: именно решение остановиться в точке несогласия открывает новые творческие и человеческие перспективы — поиска таких тем и областей сообщительности, совместная проработка которых позволит сделать следующий шаг — к иным, неочевидным в начале, согласиям… и несогласиям.
 

В) Незаданный вопрос об общенациональной психологической культуре

Если обратиться к нынешним внутренним российским обстоятельствам человеческого существования, настоятельно важным окажется раскрытие традиционных религиозно-культурныхимперативов, — схваченных мыслью риторически, —  в материи повседневности, в этических рамках обыденной жизни, в нравах и поведенческих обыкновениям, объединяемых в общепринятомкультурном этикете.
Люди хотели бы жить повседневностью без всеядной снисходительности, без игры на понижение и бытового насилия — в собственном доме, на улицах, на работе, в местах досуга.
Разговор о социально-гуманитарном стиле публичного поведения, воплощаемого вобщенациональных нормах психологической культуры, вновь возвращает нас к обозначенным в XIX веке идеалам российской разночинной интеллигентности. В своем ценностном замысле она включала в себя не только уважение к человеческому разуму и критической рассудительности, к способности творческой самореализации, но и этику человеческого достоинства, уважительного отношения к мнениям, самоопределению и избранному образу жизни других людей, признавая правду-истину лишь наряду с правдой-справедливостью.
И разве не этот этико-психологический строй жизни  когда-то именовался светскостью, вежеством, порядочностью, а теперь худо ли, бедно ли — гуманитарностью.
Современная гуманитарная психология, психотерапия, педагогика и культурология уже не мало сделали в области воспитания — для практической проработки столь востребованных сегодня качеств человечности.
Целенаправленное продолжение этих усилий помогло бы хотя бы приблизить нас к внятной постановке вопрос о наличном и желаемом состоянии общенациональной психологической культуры.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий