Изменение направленности творческих установок в структуре современной культуры // Архив автора


Автор: Генисаретский О.И. Источник публикации: Архив автора  
      
Одно из самых распространенных определений культурной элиты – это способность ее представителей к творению новых культурных ценностей. Это определение чаще всего трактуется как аксиоматическое, т.е. утверждающее творчество как первичную самоценность и реальность культуры, в сущности, не нуждающуюся в дальнейших определениях.
Однако данные сравнительной культурной антропологии и психологии творчества говорят о том, что способы обнаружения и развития человеком творческих способностей в себе или других, способы их присвоения как своих собственных, личностно значимых сущностных сил, а также формы реализации их в целях общества и культуры – глубоко историчны и во многом зависят от социокультурных условий жизни человека и общей направленности цивилизационного процесса.
Так что рассмотрим те сдвиги в ценностных структурах культуры, что за последние полстолетия привели к изменению содержания и способов осуществления творческих установок и способностей в культуре. Известно, что многие обращающиеся и поныне фигуры творческого самосознания складывались во времена романтической революции в европейской культуре. И хотя основная культурная ситуация с тех пор успела не раз радикально перемениться, а вместе с ней претерпела изменения и реальная поэтика духовной деятельности, некоторые архиромантические фигуры самосознания продолжают обращаться на периферии современной культуры, оказывая деструктивное воздействие на ее ядро.
В обыденном самосознании деятелей культуры слово «творчество» стало обозначать что-то наиболее «ценное» и даже «духовное», что-то в высшей мере культуросообразное. Продолжая обозначать вполне реальные процессы созидания предметных, знаковых или духовных ценностей, оно, сверх этого, приобрело еще значение ценностного символа, абстрактной формы духовно-ценностного самосознания, отодвигающей на задний план иные, нередко более актуальные жизне- и мироотношения.
Надо сказать, что, будучи прямым преемником Ренессанса в деле высвобождения творческих сил культуры из-под гнета официальной традиционности, романтизм в то же время обнаружил себя как глубоко рефлектированный традиционализм в отношении западноевропейского Средневековья; и благодаря этой двойственности он диалектически подготовил почву для следующей культурно-исторической сдвижки – в рефлектированный антитрадиционализм авангарда, причем не только эстетического, но теперь уже и политического. К каким социальным взрывам способна приводить эта «гремучая смесь», стало вполне ясно в свете опыта «новой левой» 20-х и 60-х гг. нашего века.
Структурным следствием переоценки ценностей органической, почвенной культуры до-романтических времен стало постепенное осознание того факта, что в каждой живой культуре налицо многообразие относительно самостоятельных, хотя и взаимодополнительных ценностных жизнеотношений, среди которых творчество лишь одно из многих и далеко не всегда именно оно является аксиологической доминантой культуры. Наряду с ним, а часто и в противопоставлении ему, назывались, например, служение, хранение, защита, воссоздание, ценностное завершение, спасение, освобождение, а также потребление, разрушение каких-то псевдоморфоз культуры, и т.д. Дело, конечно, не в разнообразии имен и стоящих за ними осознаний, а в реальной структурированности духовной культуры и деятельности (до сих пор именуемой «духовным производством», что есть несомненная калька с романтического  «продуцирования»).
Например, для культурной ситуации 60-70 гг. нашего века весьма характерным было осознание культуросообразности, всеобщности таких ценностных жизнеотношений, как «хранение» и «служение».
Первое усилилось в своей духовной выраженности в силу культурной идеализации целого ряда «экоморфных отношений», возникших в ответ на экологический вызов. Помимо натуральной, сложились еще социальная и культурная экология, в целом охватывающие все области предметно- и знаково воплощенных ценностей, дальнейшее бытие и осуществление которых зависит не только от их не-разрушения, но и целенаправленного воспроизведения. Оформился средовой подход и средовые установки сознания, относящиеся ко всем средам и ко всему как к средам, где «быть» - значит «воспроизводиться». То, что «хранить», «ценить» и «заботиться» - означает утверждаться в бытии, участвовать в нем, знали всегда. Исторически оригинальным в экологическом движении можно считать такую институционализацию этого жизнеотношения, при которой оно:
1* оказалось универсально объединяющим и первую, и вторую, и всякую иную человеческую природу, 
2* а осуществляется не только как самодеятельная, но и как официально планируемая и научно-обеспечиваемая деятельность природо- и культуропользования.
«Служение» прошло примерно такой же путь институционализации и воплощается ныне в деятельности различных систем общественного обслуживания населения. Причем, как и в случае «хранения», оно культурно идеализируется в универсальное отношение: различным группам населения оказываются как бытовые  информационные, так и социальные, культурные и даже экологические услуги; само обслуживание рассматривается как обобщенный тип деятельности наряду с исследованием, проектированием, коммуницированием и т.п.; ему соответствует особая сервилистическая установка сознания, раскрывающая один из существенных способов участия человека в жизни общества. Насколько «хранение» - ценностно значимый символ в культурно-историческом измерении жизнедеятельности, настолько «служение» и «обслуживание» значимы как способы удовлетворения различных потребностей и способностей человека в условиях нынешнего городского образа жизни.
Сегодня вместе с публичным признанием реальности духовной жизни и восстановлением авторитета религиозно-философского миропонимания начался также процесс реинституционализации «спасения» - жизнеотношения, культивировавшегося в традиционных религиозных культурах и в современных конфессиях.
Перечисленные сдвиги в ценностных структурах культуры, проявляющиеся в одновременном обращении различных предельных ценностных ориентаций (=жизнеотношений) привели к заметному понижению авторитета и энергетики, связанных с установкой на творчество, что, в свою очередь, сказывается в изменениях способов самосознания культурных элит.
Так, изменение культурного ранга творчества в науке связано с процессом превращения науки в массовую, производственно ориентированную и административно организованную деятельность. Социально-психологические данные, относящиеся к изучению работы научных учреждений, показывают, что современный исследователь менее всего склонен рассматривать свой труд, как творческий, – в том смысле, в каком это слово звучит в словосочетании «научное творчество». Можно сказать, что мы являемся свидетелями демифологизации творческих установок в науке.
В прогностическом отношении важно, что переосмысление этих установок идет не только по пути методологического релятивизма, следствием которого считается плодотворность одновременного испытания многих, часто взаимоисключающих исследовательских «программ» и «парадигм». Этот своего рода авангардизм в методологии склонен ставить ценность методологических изобретений выше ценностных установок на открытие, на познавание. Указанная тенденция, переносящая центр внимания в бесконечный ряд метанадстроек над телом науки, уравновешивается в ней последовательным переосмыслением тех собственно познавательных ценностей, которые придают исследованию целевое и смысловое своеобразие и отличают его от других культурно-идеализированных типов деятельности. Вместе с обособлением науковедения в самостоятельную науку, а методологического проектирования исследовательских программ – в особую практику, усиливается установочная нацеленность мысли на опознание в ворохе «данных» и «знаковых условностей» того, что в классические времена называли «истинно сущим», что открывается вместе с уверенностью прикосновения именно к истине, а не к истинности. Отсюда: не только оживление чувства, экзистенциальной включенности в открываемый и открывающийся мир, но и стремление свидетельствовать о возможностях существования в нем, сохраняющего естественность, свободосообразие и человеческое достоинство, стремление повествовать о тех надеждах и опасениях, что пока переживаются лишь в воображаемом доприсутствии вновь открытому миру, но завтра уже смогут войти в нашу повседневность.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий