Метафоры корпоральности. // Архив аввтора


Автор: Генисаретский О.И. Источник публикации: Архив автора  
Корпоральность как юридическая телесность
Само по себе различение понятий физического и юридического лиц имеет давнюю и весьма драматическую историю. Сегодня оно  признается обыденно-самоочевидным, но так было – и будет -  далеко не всегда[1].
Физическое лицо – конкретный человек, особь,  обладающая живым телом, опознаваемая по чертам лица, по имени и другим индивидуирующим признакам.
Юридическое лицо – абстракция более высокого уровня, но обладающая ничуть не меньшим градусом индивидуации. Это субъект правоотношений, точка в юридическом пространстве, наделенная правоспособностью, правомочностью и являющаяся участником разного рода правоотношений.
Если противопоставление физического и юридического лица для нас не только практически привычно, но методологически осмысленно, можно задаться вопросом: применимо ли оно также и к телу, которое, как и лицо, является метафорой цельности?
Формально – безусловно «да», и потому вслед за вопросом возникает недоумение: что же это за странная типологическая позиция – юридическое тело, и можно ли ее интерпретировать социологически и методологически?
Ну, так вот: корпоральность – это качество юридического тела, а корпорация само юридическое тело[2].
Разберем этот странный кентавр – юридическое тело.
Из курса «Гуманитарная антропология» нам уже известно  о том, что все «юридическое» обладает признаками формальной рациональности и в этом качестве относится к культуре. Оно символически-знаково, когнитивно, реально только в том смысле и случае, что конституировано (положено) мыслью.
Где оно существует – юридическое тело, как воспринимается? Самым простым ответом было бы – существует в уме, постигается умом: в той мере, в какой мы способны мыслить юридические конструкции как нормы, которые мы должны воспринимать – таково их назначение – как обязательные к применению.
Именно «должны», а не «можем», поскольку, согласно известному основоположению  юриспруденции, незнание закона, или нежелание его знать не освобождает от ответственности.
Если юридические конструкции, образующие закон, для нашей мысли непостижны, если мы его «не знаем», или «не признаем» закона, мы все равно включены в предусмотренные им правоотношения; на нас распространяются их юридические последствия. Мы подсудны, даже если мы и «не знаем» этого.
По аналогии: таковы же для нас и последствия первородного греха. Наша телесная и душевная природа попорчена прародителями еще в Раю[3]. Мы же наследуем первородный грех: не важно, знаем о нем или не знаем, принимаем на себя ответственность за прародителей или не принимаем, – несем на  себе последствия ими содеянного[4].
Юридической необходимостью, как таковой, теми или иными нормами права  мы повязаны на тот же манер.  Мы свободны только тогда, когда сознаем необходимость свободы, и работаем ей. Иначе говоря, право – это культурно-символическая, когнитивно  устанавливаемая, учреждаемая (юридическими средствами) и полагаемая (методологическими средствами) реальность.
Зададимся теперь еще одним, обобщающим вопросом: какие еще культурно-символические и когнитивно установливающие процедуры можно было бы сопоставить с юридическим учреждением?
На одну из них указал К. Маркс, говоря о превращении пролетариата из класса-в-себе в класс-для-себя. Согласно мысли основоположника, рабочий класс, – как и любая другая социальная группа, – должен в ходе своего исторического развития осознать свои классовые интересы и вступить в политическую борьбу с буржуазией за их удовлетворение, совершить  социалистическую революции (как когда-то свою буржуазную революцию совершил его классовый антагонист). По сути дела, класс – это социальная группа со своим социальным лицом. Как только этот ход мысли был проделан, путь истории был предначертан: рабочий класс должен будет руководствоваться революционной целесообразностью, а не буржуазным правом, у него должна сложиться своя пролетарская культура и т.д.[5].
Кроме юридических и социальных лиц/тел могут ли еще существовать антропологические множества (сообщества), которые были бы когнитивно учреждаемы, обладали бы определенным культурно-символическим статусом, задавали бы определенный антропологический прототип (психотип)? И при том  образовывали бы лицо и/или тело столь же абстрактное, столь же умопостигаемое, как лицо/тело юридическое?
Большой вопрос, но, только отвечая на него, мы сможем начать продвигаться к пониманию корпоральности!
Тому, кто хоть немного сведущ в основах поместной православной мысли, понятно, что оппозиция лица и тела  – это социологическая реплика на христологическую проблему: на двуприродность Спасителя нашего Иисуса Христа, который одновременно и Бог, и человек. Несколько веков разбиралась христианская церковь с тем, как относятся друг к другу две природы Христа при несомненном единстве Его Лица.
Как лицо, ипостась – Он един и один. А природы у Него две: божественная, поскольку он сын Божий, и человеческая, поскольку сын человеческий, принявший на себя всю полноту человеческой природы, кроме греха.
Различение природы и лица, усии и ипостаси – наиважнейшая сторона христианского умозрения, воплощенная в логической и метафорической структуре Никейского символа веры. В его тексте утверждается, то есть сразу и учреждается, и констатируется  личностная тройственность и природное (сущностное) единство Божье. Эта богословская конструкция многое определила в европейской истории. И интересующее нас сегодня, – в связи с попытками понять суть корпоральности – отсюда. И в исторической развертке, в большом времени понять корпоративность, крайне трудно, хотя бы малость не соприкоснувшись с указанными созначениями.
Очень многие, и порой весьма кровавые вещи исторически прорастали из псевдоморфоз юридической соматизации, «отелеснивания», ложно понятой корпоральности.
Фашизм, например, – эта разновидность общеевропейского синдикализма конца XIX – начала XX вв., – один из неадекватных ответов на вопрос о корпоральности, о корпоративной природе государства. И никакими юридическими табу «ответ» не искореним, покуда корпоративные структуры неустранимы из состава социальных структур современности. Покуда человек не только лицо, но и тело, наделен бессознательным, ищет идентичности, подвержен аффектам и катексису.
Он врожденный интервент, террорист, покуда «вольно» следует этим частям своей человеческой природы и, начав сознавать неизбежную корпоральность, не признает необходимости «свободы».
Эта правда страшна? Но таков человек, находящийся во власти страстей, «хтонических аффектов», говоря языком А.Ф.Лосева. Требуется непрестанная цивилизационная работа по «зачистке» всех потаенных складок и пазух повседневного образа жизни, знаково опредмеченной (отчужденной) культуры, пространственно-предметной среды, чтобы освободить человека от повязанности его антропной и социальной телесности (корпоральности).
Когда через пару-тройку лет после Октябрьского переворота выяснилось, что новое советское государство родилось на свет в пеленках чудовищной бюрократии, В.И.Ленин предложил ввести в состав ЦК ВКП(б) 100 рабочих, чтобы те одним своим присутствием, так сказать, in corpore пробудили осовевшее новое чиновничество. Заметьте, не носителей пролетарской идеологии, пролетарской управленческой культуры (каковой, собственно, и не могло еще быть), а рабочих «в теле». Эта изначальная, иррефлексивная корпоральность большевистской управленческой практики потом реализовалась в процентных нормах присутствия рабочих и крестьян в партии, на советской работе, в ВУЗ’ах: столько-то рабочих, столько-то крестьян, а столько служащих. Это и была корпоративная кадровая политика советского времени. Уже на этом одном примере видно, что от корпоративности никуда не деться. Какого-то типа корпоральность будет всегда, а вот какого – вопрос особый.
Тема корпоральности, корпоративной культуры, корпоративного развития стала столь актуальной сегодня, потому что из фазы исторически традиционной цивилизованности мир стал переходить в фазу рефлектированного цивилизма. Признание цивилизационной многоукладности мира, обнаруженная проблематика взаимодействия, и даже конфликта цивилизаций сделали неизбежной рефлексию взаимозависимости цивилизированности и корпоральной развитости.
Концепт и практика корпоративной культуры – лишь один из первых ответов на этот исторический вызов[6].
Итак, указав на наличие метафор, синонимичных к «юридическому телу», мы наметили возможность более абстрактного  понимания этой категориальной метафоры, чем могло бы показаться в самом начале нашего изложения.
Далее – в контексте этого же вопрошания – стоило бы рассмотреть, что такое телесно-дебелый социалистический реализм, и тот же ли тут смысл реальности, что и в реальном секторе? Что значит оценивать результаты производства в натуральной форме? Что такое культурный, или человеческий капитал, в отличие от финансового? В юриспруденции этому семантическому ряду будет соответствовать естественное право. Это все понятия одного семантического ряда.
Более того, в муниципальном контексте местные сообщества граждан прямо именуется «корпорациями публичного права». Человек обладает неотчуждаемыми правами, достоинствами и свободами отнюдь не по причине «частности» своего лица (сие суть двусмысленность либерально ажиотированного самосознания), а в качестве корпоративного существа, являющегося членом корпорации под названием «род человеческий». Оттого человек – парадоксальная особь: каждый из нас, в силу своей телесности, вписанности в потоки родового бытия, в «книгу жизни», подпадает под понятие корпоральности.
 
Корпоральность и идентичность
Откуда в настоящее время такой интенсивный интерес к теме идентичности, причем, в самых разных её видах: к культурной, религиозной, антропной идентичности; откуда не меньший интерес к теме телесности, если в основе их лежит корпоральность? Не здесь ли кроется сегодня  главная познавательная перспектива?
Телесность – это антропологическое, а идентичность – социально-культурное проявление корпоральности. Они вызывают интерес, потому что реальности корпоративного мира оказались дважды проблематизированными: политически и гносеологически.
К тому же, в основе их обоих лежит материальная, а выражаясь философски, субстанциальная сторона общественного производства: материя (субстанция), как известно, первична, а выражаясь более близко к нашей тематике, – речь идет о телесности, вещественности, корпоральности. Поскольку они по смыслу взаимосвязаны, что-то из них можно взять за основу и объяснить одно через другое.
Теперь оглядимся вокруг, потому что ситуация довольно странная. Словом «корпорация» в управленческом обиходе чаще всего обозначает «очень большую» организацию (ну, как «Газпром»). А по выделенным нами категориально-метафорическим признакам под него подпадают и человек, и семья, и местные сообщества, считающиеся, как было уже сказано, корпорациями публичного права. 
Мы подошли к моменту, когда должны понять, что нужно начать различать корпоративный дискурс, основанный на понятии «корпоральности», с одной стороны, и практику обыденного говорения о корпорациях, с другой.
А когда мы начинаем думать о дискурсе, нужно быть готовыми к тому, что всякое онтологически мыслимое «хорошее качество», безотносительно к масштабу объектов, в которых оно присутствует, которым оно свойственно.
Все настоящее и стоящее безотносительно к масштабу.
Что из эстетической реальности безотносительно к масштабу? Понятие культура, например, поскольку она везде и всегда, в любой части образа жизни и способа деятельности. В большой, или в малой, далекой, или близкой. Таков же и стиль – он есть нечто безотносительное к масштабу своих проявлений: как в целом (в архитектуре города, например), так и в самых малых деталях (в украшении чайной ложечки).
Мы с вами должны попытаться мыслить корпоральность так, чтобы уметь затем строить стратегию корпоративного управления своим собственным человеческим поведением. Для этого важно понять корпоральность именно как качество, как предикат, как элемент дискурса, т.е. понимающего и замышляющего (проектного) мышления.
Мы считаем Газпром корпорацией не потому, что он «очень большой», а потому что он удовлетворяет нашей интуиции корпоральности. Но тут же мы замечаем, что отнюдь не все большие организационные структуры этим свойством обладают. До недавнего времени было само собой понятно, что армия, исходя из ее основных функций, – это корпорация. После столь долгих разговоров о разложении ее, многие стали в этом сомневаться. Зато задумываться над словами А.А.Зиновьева «Я – отдельное государство», подозревая, а не может ли отдельно взятый человек быть корпорацией, если он удовлетворяет той же самой интуиции корпоральности?
Но вернемся к юридическому лицу. При переводе раннехристианских терминов с древне-греческого языка на латинский получилось так, что термин «ипостась», который по-русски в философско-религиозной литературе передается как «лицо», был переведен на латынь как «субстанция», а затем и как «материя». Потом, на излете схоластики, потребовалось восстановить утраченный «личностный», ипостасный момент в другом концепте. И им стал субъект. Так получилось, что в западной традиции на том месте, где у нас была ипостась, которая на русский язык переводится как «лицо», оказался «субъект».
Произошла очень хитрая, многое затем определившая в нашем сознании сдвижка. Субъект – носитель деятельности, носитель деятельностного начала в человеке, источник деятельности. Философское противопоставление понятий субъект и объект заместило в профессиональных языках наши русскоязычные значения лица и тела (природы).
И получилось так, что субъект, а не лицо, был возведен на философский пьедестал вместе с мыслью. Эмансипация субъекта в культуре произошла вместе с мыслью, вместе с философией в пространстве новоевропейской культуры.
В метафорическом смысле субъект – это носитель деятельности, а не лицо. Поэтому слово «субъект» употребляется расширительно: субъект федерации, исторический субъект, Россия – субъект мировой политики и т. д.
Словом «noose» в Древней Греции обозначались и ум, и дух, вместе взятые. С момента выхода на историческую арену христианства уже произошло расщепление целого на собственно дух, и на ум. Что означает, что дух дышит, где хочет? Это означает, что он максимально свободен, что он – носитель спонтанности, экспрессивности. Ему приписывались все креативные способности (компетенции) человека.
В Западной  Европе, благодаря такой именно институционализации интеллекта, это духовно-личностное начало оказалось привнесенным в культуру как принадлежность субъекта.
Вспомните знаменитую фразу: «Король умер. Да здравствует король!» Ею завершилась долгая многовековая дискуссия о том, каково содержание архетипа священного царя, лежащего в основе института царской (королевской) власти. Считалось, что у царя два тела – физическое и символическое. И его ставили на один уровень власти вместе с ангелами. Поэтому физическое тело умирало, а тело царя, воспринимаемое в рамках корпоративного дискурса, оказывалось, тем не менее, бессмертным. Это очень существенное расщепление: позиция, субъекта, как мыслящего и «действующего лица», и позиция лица, как такового, относящегося к личностно-родовому, а не мыследеятельностному измерению человеческой реальности.
Так вот, я утверждаю: качество корпоральности типологически реализуется всеми значимыми элементами социально-антропологической реальности, а не только социальные организации. Исходна корпоральность, как таковая, как обобщенная телесность, тогда как  корпоральность как качество приобретается в виде символического лица (таковы, к примеру, члены корпорации поваров, водителей, или ганстеров, если угодно).
Действующее лицо будем именовать словом «персонаж». Персонаж – это всегда персонифицированная функция. Понятно, что речь тут идет о театральной метафоре, оказавшейся удивительно близкой – метафоре корпоративой! А стало быть, помимо слова «персонаж» нам понадобятся слова «сцена», «сюжет», «жанр».
 
Тут мы переходим к теории корпоральности, и я прибегыю к принципу функциональной субъектности.
Полагаю, что каждый каждое корпорально действующее лицо есть персонификация некоторой функции. Если есть функция, а нам нужно умозрительно задать корпорацию, то это делается  с помощью процедуры, называемой  персонификация.
Персонаж ставится в соответствие заданной функции, а раз есть персонаж, то есть и какой-тосюжет, в который он включен, сцена и жанр. Слово «стиль» оставим пока в стороне.
Категориально-метафорический вопрос: сохраняется ли, – а если «да», то при каких условиях и всегда ли – в корпоральной реальности принцип единства места, времени и предмета действия, известной из модели классического театра? А сквозное действие и сюжетная сверхзадача (по К. С. Станиславскому)?
Категориально-метафорический ответ: Все те типы организаций, в которых принцип трех единств (места, времени и предмета действия) удовлетворяется по определению, обладают свойствами корпоральности.
 
Добавление о людях длинной воли в корпорациях
Только в рамках структур корпоральноготипа обитают персонажи историософии Л.Н.Гумилева, которых он назвал «людьми длинной воли».
Кажется, что корпорации обладают качеством относительной социальной вечности. И это не феноменологическая иллюзия, а когнитивный ресурс корпоративной жизнеспособности и развития.
Напротив, все, кто не корпоральны, – временщики. Они беспочвенны, кажется, что у  них в чем-то нет корней. Если они в корпоральную  органику не включены, у их действий не может быть  исторической естественности.
И что? Максимизируй прибыль и «рви когти»?
Корпоративное партнерство – это возможность совместного управления на каком-то отрезке времени и пространства. И какими бы предпринимателями мы ни были, мы живем и действуем в архисильных корпоральных контекстах.
Газеты пишут, чуть ли не как об аксиоме, о вторичности бизнеса перед политикой в России. Будто бы, не имея политической поддержки, не участвуя во властных, политических играх, реальный крупный бизнес на территории России проблематичен.
О том, так это или не так, и возможно ли, чтобы было не так, – вообще нельзя судить, не относясь к корпоральности в нашем «самом русском из всех возможных миров» как к онтологически значимой реальности.

 

[1] Об истории  вопроса , его литературе и полемики вокруг него см. для начала:  Суворов Н.С. Об юридических лицах по римскому праву. – М.: Статут, 2000.
[2] Разумеется, это отнюдь не определение, а всего лишь категориальная метафора. Более или менее эвристичная. Впрочем, намеком на определение служит уже то, что латинское corpus и есть тело. Обычные примеры из этого смыслового ряда: Церковь как Тело Христово, средневековые цеха, масонские ложи.
[3] Замечание А. Мадисона: христианином все-таки «можно», а не «должно» быть, Библия - не УПК!
[4] Отсюда, кстати сказать, тайный смысл слов Ф. Энгельса о свободе как осознанной необходимости: мы повязаны первородным грехом, сделавшим нас людьми на Земле, пленены самой человеческой природой, и свободными можем стать только приняв необходимость свободы.
[5] Правда, исторически он обрел разве что тело, а юридического и культурного лица обрести не успел или не сумел. Почему, времени не хватило, или это была химера изначально, потому что у такой социальной сущности не может быть своего лица? Вопрос остался исторически открытым. И, нужно сказать, отнюдь не с предрешенным ответом.
[6] В дальнейшем мы намерены затронуть вопросы цивилизационной синергии и спроса на новые формы занятости, связанный с ней, раскрывающийся в построении новых, не известных ранее корпоративных компетенций.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий