Подлинность и совершенство: человеческое измерение будущего миропорядка // Личность в церкви и обществе. Материалы международной научно-практической богословской конференции. Москва, 17-19 октября 2001 г. // Москва, 2003


Автор: Генисаретский О.И. Источник публикации: Личность в церкви и обществе. Материалы международной научно-практической богословской конференции. Москва, 17-19 октября 2001 г. // Москва, 2003     Название моего сообщения должно дать понять, что речь пойдет о вещах, мнящихся быть современными, актуальными и даже обращенными в некоторое будущее, раз мы говорим о миропорядке, особенно сегодня, сейчас, после 11 сентября. Это мое сообщение не состоит из утверждений и даже рассуждений, – цель его в том, чтобы задать несколько вопросов, внести их в возможную, но согласованную между нами повестку дня. Вопрос только в том, между кем “между нами”, во имя чего, перед чьим лицом и для меня самое главное – где это должно произойти, т.е. речь идет о согласовании и достижении согласия, потому что те или иные вопросы важны. И не нужно большой наблюдательности, чтобы заметить, что значительная часть вопросов, которые мы обсуждаем, – дань интеллектуальной инерции, т.е. это вопросы, заданные не нами и не нам, а когда-то и в свое время. И в этом смысле мы как-то живем и проедаем такое вопрошающе-отвечающее наследие наших предков – может быть, на достаточно законном основании, если мы таковыми наследниками являемся, но об этом тоже надлежит, как бы заново спросить, потому что одна из главных бед нашего времени – это самозванство.  Так вот, ответы на эти вопросы, которые я хочу задать, отчасти уже заложены в самом названии, в имени нашей конференции: “Личность в Церкви и обществе”. Вопрос только в том, где в этом названии логическое ударение, что в нем самоцельно, самоцелостно, самоценно, самоосмысленно, а что, напротив, должно быть средством для другого. Вглядываясь в этот клубок, я и задаю свои первые вопросы. Та полемика, очень, я бы сказал, нежная, которая здесь ведется, разумеется, в духе братской любви вокруг вопроса об общностях, обществе и прочих фигурах социологического выражения, – сама по себе очень показательна, потому что мы действительно живем в такую постсоциологическую эпоху, когда общество осознает себя в рамках открытой сообщаемости разных сообществ. Мы с удовольствием ищем какие-то доказательства бытия Божьего в устройстве атомов, мезонов, видим, что там, где-то на микроуровне, есть свобода, и, наверное, раз она там есть, то она к нам тоже имеет отношение. Науковедческая логистика – вещь достаточно разнообразная и продвигающая, и, слава Богу, после Великой французской революции социологическое знание, мышление и воображение продвинули сами себя достаточно далеко, и то, что общество состоит из сообществ и эти сообщества в обществе находятся в состоянии свободного общения, так же как и то, что по крайней мере к этому под лозунгом гражданского общества мы видим движение куда-то вперед, – это не просто социологическая очевидность, это совершеннейшая тривиальность. Поэтому в некотором смысле я вообще не понимаю пафоса борьбы, так сказать, за общинность, ведь мы же не боремся с вами за то, что деревья растут вверх, к солнцу, хотя иногда сажаем их корнями вверх, и тогда они тоже растут вверх, но уже корнями, а не ветвями. Это в некотором роде – положение вещей. Другое дело, почему это общинное начало не прививается и не находит себя, не проявляет себя в структуре нашей церкви. Надо сказать, что оно точно так же не проявляет себя и в наших городах. Вот принят прекрасный закон о местном самоуправлении, который считается одним из лучших в Европе и в соответствии с которым юридически местное самоуправление даже отделено от государства, это другая форма власти, негосударственная, а городских сообществ и общин, которые бы вольно там жили, у нас нет. Казалось бы, все основы есть для того, чтобы это было, но, увы, этих сообществ нет. Так вот вопрос в том, что это такое? Это другая природа, другой тип социальности в нашей культуре, вообще в цивилизации России? Это норма или это отклонение от нее? Вот вопрос номер один. И дело тут не в чьей-то воле, злой или доброй, утверждать общинное начало или с успехом гробить его, как мы наблюдали. Торможение некоторое или не-движение вперед связано с очень глубинной структурой нашего жизне- и обще-устройства. Как я уже сказал, это вопрос номер один. Далее. В нашем церковном самосознании этот момент общественности-общинности нашел себе выражение в особом слове – “соборность”. И о. Георгий несколько раз упоминал как синоним общины собрание, собор и т.д., вопрос только в том, мыслим ли мы это качество соборности сейчас как уже коммуникативно раскрывшееся, в свободном сообществе или это все еще остается, как и сто лет назад, неким обещанием раскрыть эту соборную природу в общинно-общественной жизни. По-видимому, перенесение этого предиката на нашу культурную и общественную жизнь скорее всего преждевременно. Это наше упование, это наша надежда, что соборность, свойственная Церкви Небесной или мыслимая нами в идеале, когда-нибудь раскроется, Бог даст, вот в этой свободно становящейся общинности, свободном общении. И усилие в этом направлении составляет скорее задание, если угодно, даже завет, коль скоро мы говорим о церковности, – но ни в коей мере не эмпирическую реальность, будет ли она социологической или какой-то другой. Возможно ли это? Подобного рода вопрошания не являются риторическими, и вы поймете это, если вспомните то определение церкви в нашем земном, уже светском, горизонте, которое положено в основу социальной доктрины, недавно принятой Священным синодом, где она определяется как корпорация публичного права. В этом нет никакого парадокса, юридически это абсолютно правильное определение. Корпорацией публичного права является местная община, местное самоуправление. По понятию это так, но мы понимаем, что в ценностных интонациях, в смысле слов, которые здесь упоминаются, – общинность в свободном общении, соборность и корпоративность – это вещи, в наших умах не так просто сходящиеся, и здесь, конечно, то, что мы в скукоженности, в непластичности нашего социологического воображения свою свободу сопрягаем со свободой общественной не так легко, как свою свободу – со свободой атома, то, что мы это делаем не так свободно, – некий препон, растущий из неразвитости социологического воображения и мешающий жизнеустройству нашей собственной церкви. И теперь я припоминаю еще одно определение, относящееся уже не к обществу и не к церкви, а к целомудренному названию нашей конференции, к той его части, которая осталась за скобками, – к государству. Когда-то оно было определено как способ включения общества в историю. Эта фигура воображения, этот способ включения общества в историю присущ не только государству, а любому такому большому социальному целому. В этом смысле способом включения общества и всего, что в нем, в историю является, наряду с государством, и культура. Церковь в ее земном странствии также является способом включения людей, живущих общинно, свободно общающихся, в этот же самый исторический поток. И церковь, и общество, и государство, и культура – и тут я ставлю многоточие и задаю вопрос: и, наверное, что-то еще, и многое другое, и, собственно говоря, проблема, стоящая перед нашей мыслью, в том и заключается, чтобы начать мыслить свое человеческое пребывание на земле, с телом, душой и духом, вот в этой ситуации одновременной множественности равнопредельных целых. И очень легко устроен в этой жизни человек, который однозначно идентифицировал то целое, с которым он сослагается. Для государственников – это государство, это то предельное и освященное целое, которое надо хранить, и хранить его – есть священный долг, как было записано в нашей предыдущей Конституции. Вдумайтесь в это: государство, которое давно вышло из-под юрисдикции божественного права, которое вообще существует под партийной юрисдикцией, и вот защищать его – священный долг. Для государственника это так, потому что так устроена юрисдикция разума. Мыслить что-то и законополагать – это один и тот же акт для человеческого сознания. Для нашей интеллигенции таким целым стало не государство, а культура, которая собою все единит и все в себя включает. В советское время, это наш наследственный грех, интеллигенция мнила себя на вершине целого, поскольку именно она профессионально причастна к культуре, она и есть та, которая хранит предел этого священного целого. Для человека, выросшего в мире таких вот хорошо работающих мегамашин, будь то мегамеханические машины или вычислительные, таким целым будут какие-то корпоративные техно-структуры, и он будет мнить себя сосложившимся с этим миром. Нельзя сказать про каждое из этих целых, что оно не целое. Если мы знаем, что есть принцип общинности, принцип коммунитарности, если мы знаем, что есть сообщество людей, которые исповедуют что-то как свое кредо и идентифицируются с ним, то мы не просто из человеческого уважения, но и вследствие уважения прав человека должны признать, что мы живем в мире, где каждое целое притязает на то, чтобы быть предельным, и таковых – много. Положение человека в этой ситуации, положение несходимости личности и человека и составляет такой, пока еще философский, нерв проблемы. Но он далеко не только философский. Вот об этом, собственно, я и хотел с чуть большей определенностью высказаться. Дело в том, что когда мы говорим “целое”, то мы тоже очень догматически и как-то по инерции принимаем несколько скрытых предположений, которые должны быть жестко и однозначно устранены. Во-первых, это невесть откуда взявшееся предположение о единственности целого. Целое – не единственно. И это отождествление – плод ветхого, античного идеализма. Ниоткуда не следует, что предельное целое – одно, нет для того никаких доказательств. Это первое. Во-вторых, целостности бывают очень разные по своей природе. Отец Павел Флоренский, например, утверждал, что целостность организма ниже, чем целостность художественного произведения. А целостность личности выше, чем целостность художественного произведения. Некоторые существа в небесной иерархии выше по типу целостности, чем целостность личности. Т.е. мало того, что они не единственны, есть еще типы, типика целостности. Они могут быть в каком-то отношении выше или ниже либо лучше или хуже других. И еще такая некритическая онтологема: целое – в некотором смысле по размерам всегда больше своих частей, целое – это непременно то, что охватывает всех нас. И это тоже в общем-то ниоткуда не следует, потому что неделимый атом и вообще любая минимальная единица целостны в таком же смысле, в каком целостен космос. Все стоящее в этой жизни – не зависит от масштаба. Стиль присутствует во всем, в каждой детали и в целом. Корпоральность присутствует во всем, в каждой части социального целого, как в целом. Наконец, само пространство по природе таково, что оно – во всех местах, и оно же – есть целое. Я это говорю к тому, что вот тут мы доходим до фигуры нашего самосознания, самоощущения, до самообразов нас, нас – именно в качестве личностей. Почему обо всем этом стоило говорить? Потому что когда дело доходит до того, чтобы в прямую ответить на вопрос, а что же, собственно, в личности присущего отношению ко всем другим реальностям, нам данным, психическим, например, то, как правило, мы упираемся вот в этот предикат целостности, во все то, что образует в целом неповторимость нашего существа. И по какой-то традиции, присущей нашей иконической культуре или восходящей еще к иконизму и античной пластике, мы и представляем себе целостность личности как нечто визуально схваченное, как нечто пластически завершенное и пространственно выраженное. Поэтому с большим удовольствием язык и выбирает этот визуальный предикат – лицо, то, что видно глазу, а не голос. Поэт сказал бы, что человек – тот, кто наделен неповторимым голосом. По другим формам чувственности конечно же он наделен индивидуальной телесностью, неповторимым рисунком прикосновений ко всему, вкусом, запахом и способностью его чувствовать. Если говорить только о внешности, то образов целого много, и они имеют разные пространственные, временные и корпоральные характеристики. Поэтому когда мы говорим “личность”, то видим ли себя в каком-то самообразе, формулируем ли себе задание быть таковой в пластически целостном, завершенном, иконически выраженном, типологически заданном образе, который входит в те же иконографические типы, или это устремленность, как склонны говорить вслед за Сергеем Сергеевичем Хоружим, рассуждая о синергии, или личность – это событие, это то, что вообще неповторимо именно в силу единократности своего рождения, своей смерти, каждого акта своего бытия? Мало того, антропологическое воображение, растущее сейчас скорее в клиниках, в психотерапевтических группах или еще где-то, говорит нам о том, что в это человекопонимание проникло нечто, еще более усомневающее нас в качестве личности. Я имею в виду прежде всего представление о частях личности или о частях души, которым оперируют современная психотерапия и психология, утверждая, что каждый из нас наделен неисчислимым количеством частей личности, каждая из которых обладает теми же качествами целостности, что и личность как таковая. Сейчас нет времени для того, чтобы об этом сюжете говорить подробно, поэтому примите на веру эти суждения, идущие из того профессионального цеха. Давайте теперь представим себе, в каком смысле далее мы будем говорить о личности. И вот тут я приведу уже от себя два суждения, которые характеризуют мою точку зрения. Дело в том, что у понятия “концепция личности” есть очень давняя и очень длинная мифопоэтическая история, и ее стоит упомянуть, чтобы представить себе, до какой степени мы, говоря о себе как о личности, в плену у психологического воображения, свойственного XIX в., и у последовавшей за этим литературы. Прототипом, или прообразом, того, что есть личность в нашем нынешнем понимании, является, согласно мысли замечательного антрополога и лингвиста Эмиля Бенвенита, институт священного царя, известный из самых древних индоевропейских времен. Священный царь, который не обладал никакими полномочиями и не выполнял никаких властных функций, символизировал собою космическое и социальное целое. Интересно, что по этимологической фигуре это именование священного царя соответствует двум важнейшим формулам нашего богомыслия – царственному священству всех, во Христа крестившихся, и Царствию Божию как онтологическому пределу, к которому мы стремимся. Когда говорится, что каждый из нас есть царственное священство, взятое в удел, то антропологическое предание отсылает нас к наипервейшим фигурам воображения о человеке и о личности, к той самой фигуре царя, который известен с доведических времен и следы которого прослеживаются практически во всех культурных семьях. В антропологический смысл этого символа я предлагаю вглядеться более пристально, чтобы представить себе, что же за задание мы получили вместе с этими словами – “лик”, “лицо”, “личностность”. И, безусловно, отсылка и самоссылка, так сказать, через подражание Спасителю нашему Господу Иисусу Христу здесь нечто проясняет. Эта отсылка заставила С. С. Хоружего сказать, что в истории была вообще только одна личность. Он писал это слово в первых своих книгах с большой буквы, говорил, что была и остается только одна Личность на земле – это Сам Спаситель, а поскольку у нас есть онтологический расщеп между человеческой природой и природой божественной, то никаких личностей, согласно этой мысли раннего Хоружего, в истории не наблюдалось и наблюдаться не может. Это вопрошание осталось не отвеченным. Вопрошание и вызов всем нам. Я бы не стал о нем вспоминать, если бы это был единственный случай и если бы Карл Густав Юнг не написал специальную работу о непосильности личности для современного человека. Эта его работа была обращена к педагогам и призывала их быть человеколюбивее по отношению к своим ученикам, не требовать от них нести на себе и осваивать полноту личностных обязательств, потому что, как считал Юнг быть личностью в этом мире – непосильное задание. Согласитесь, что между мнением нашего уважаемого философа и богослова и точкой зрения швейцарского психолога есть перекличка в том, что это притязание, эта устремленность – непосильны. Так вот, этот психотерапевтический парадокс с частями личности, эти усложнения, с которыми мы сталкиваемся в своей жизни и которые связаны с множественностью целостностей, с парадоксом множественных целых, – они имеют в том обстоятельстве, что описано мною словами Хоружего и Юнга, в общем-то разрешение, и здесь, я бы сказал, таится надежда. Состоит она в тех упованиях, которые связаны в современной мысли с возрождением естественного права, естественной человечности и вообще с предикатом естественного. Дело в том, что человеческая природа исторична и переменна, и, развиваясь как сопряженность целых, человек испытывает импульсы к трансформации, исходящие из его внутреннего человеческого средоточия, из его сердца. Этим задается устремленность, которая одновременно взывает к тому, чтобы личностность как задание наше не была утрачена в этой трансформации. И вот в этом сопряжении личностно целого как задания, как устремленности, которая хотя и кажется непосильной, но прорабатывается, и прорабатывается не в отсылках назад, к психологическим фигурам воображения XIX или каких-то других веков, а в нынешней, реальной ситуации, и состоит напряженность момента. Говоря о личности, взывая кого-то к личностному росту, к личной ответственности или еще к чему-то подобному, мы, в сущности, притязаем на эту царственную священность, особенно когда себя мним быть таковыми. Это один из самых соблазнительных символов и концептов, которые существуют в нашем языке. В этом смысле человек и антропология, а не персонология, – концепт более снисходительный, не такой требовательный, а личность – понятие внутренне требовательное, и если на эту требовательность нет внутреннего ответа, то она сама себя захватывает, затребывает и непременно проявится в каких-то превращенных формах, в тех или иных гордынях – интеллектуальных, эмоциональных, социальных и т.п. Потому я и позволил себе, может быть, излишне, уделить время этой теме, рассуждая о целостности, о ее множественности, о большом, малом, близком и далеком. Понятие личности, ожидание, связанное с этим понятием, должно быть в себе тихо, но достаточно критично, заново опрошено, и на эти вопрошания должны быть даны ответы. Иначе мы возлагаем бремя, тяжело носимое. И, не будучи сами таковыми, возлагаем его, как правило, на кого-то другого. Вот то, о чем я хотел вам смиренно поведать. Как и на нашей позапрошлой встрече, я продолжаю выступать в рамках гуманитарных вопрошаний и свидетельствовать о своей церковной принадлежности скорее строем мысли, чем произносимыми словами. Мне кажется, эти вопросы затрагивают препоны нашего роста, и ответы на них должны быть даны впрямую и желательно – безотложно. Спасибо за внимание.  

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий