Семья, волшебный сказ и все такое // Открытость и сообщаемость культур. Москва: Институт гуманитарного партнгерства «Путь», 1998. С.111-116.


Автор: Генисаретский О.И.
Источник публикации: Открытость и сообщаемость культур. Москва: Институт гуманитарного партнгерства "Путь", 1998. С.111-116. Всякое начало трудно, как говаривал Гегель. Должен заметить, что в  этом проекте нас подстерегают не только  привычные методологические, но и непривычные для его участников психологические трудности. Сама возможность плодотворного обсуждения  темы семьи и собственности предполагает изрядную психологическую самопроработанность участников такого обсуждения. Ведь, с одной стороны, тема эта стоит в связи с важным для нас контекстом мифопоэтической традиции, мифа  и ритуала, обычаев и традиционных обрядов, а с другой, - с установкой на использование современных гуманитарных, социальных и финансовых технологий. Сочетание столь далеко, казалось бы, отстоящих другу от друга условий нашей задачи само по себе  весьма не тривиально. Приступая к ее обсуждению, мы должны настроится скорее на поисковый, различительно-аналитический, чем на технологический лад мысли, и не поддаваться  соблазну быстрых и легких решений. В начале, во всяком случае. Характер моего интереса к проекту “Колыбель” связан с тем, что этот одна из первых, на мой взгляд, попыток реализации современного проекта, относящегося не к организациям иликорпорациям, а к такому фундаментальному институту, каковым является семья. Институту одновременно  социальному,  культурному и,  если угодно, человеческому. Такая задача сама  по себе является инновационной, потому что в том комплексе социальных технологий, которые теперь широко применяются, ничего пригодного для проектной проработки институциональных реальностей не предлагалось. Если жанр проектных работ с организационными и  корпоративными структурами более или   менее    освоен, то проектная работа с институциональными полями нова сама по себе. И это меня вдохновляет, потому что здесь есть простор для творчества и инициативы. Поэтому мотивационный потенциал участия в предлагаемом проекте у меня достаточно высок. Вторая часть моего сегодняшнего пафоса связана с проблематикой родового сознания и родовых отношений.  Современная культура устроена так, что все родовое (в том числе этнически-родовое, народное) из нее всегда усиленно изгонялось и изгоняется по сей день. Говоря это,  я имею в виду не только памятную подсоветскую культуру, но и ту, что пришла ей на смену в перестроечные и послеперестроечные времена. Конечно, родовое сознание и родовые отношения, присущие человеку  естественно-исторически, не возможно изгнать напрочь, но можно было, как выражаются реставраторы,   "поставить их на износ", что и делалось с рвением, достойным лучшего применения. И третье. Надо бы как-нибудь специально  обсудить такой культурологический  сюжет: европейская цивилизация своим происхождением и своим существованием во многом обязана институту моногамного брака, который, можно сказать, пришел в мир, как цивилизационная норма, вместе с христианством. Культурно-историческим фактом является то, что  институт брака был  и остается системообразующим институтом для каждого  типа цивилизации. Даос упражняется в "искусстве брачных покоев" ради обретения бессмертия. У индусов тантрический секс практикуется в целях самопознания и самосовершенствования. Мусульманину дозволен гарем и обещаны гурии в раю. А из моногамного христианско-европейского брака, как религиозной нормы и социокультурного института,  родился современный мир. Это одна сторона дела. А с другой   - налицо повсеместные сетования и декларации о том, что институт семьи, в тех формах, в которых он отложился в современных институциональных  структурах, находится в кризисе. Многие, слишком многие предрекают  конец моногамного брака, указывая при этом на другие возможные формы семейной жизни. И принятая ныне двойная мораль в этом вопросе ничего не решает. И, конечно же, никакие мотивационные интервенции о повышении рождаемости, об укреплении семьи и т.д. без изживания этого излома, этого напряжения, не будут эффективными. Я говорю об этом сегодня как о вопросе - и исследовательском, и сугубо личном. Потому что смотришь на детей, смотришь на внуков и видишь уже совершенно другую манеру, другой градус отношения ко всему родовому, семейному. И невольно задаёшся вопросом: а что же с семьей будет? Теперь  скажу несколько слов об исследовательских и проектных намерениях в данном проекте, и о том, как я вижу возможное участие в нем тех, кто занимается гуманитарными исследованиями и социальным проектированием. Во-первых, мне в принципе близка постановке вопроса о нынешней связанности  денег, власти и рынка идей, поскольку я разделяю мнение П. Бурдье о том, что политика – это, прежде всего, символическая борьба, борьба символов  и борьба  за право называть вещи теми или иными именами. Каждая политическая сила стремится навязать обществу определенную символическую  картину,  монополизировав  право говорить. (Другой важный аспект этой же темы - борьба  за установление  консенсуса по поводу допустимого в обществе объема разногласий.) Во-вторых, я вслед за В.Рокитянским, вспоминаю имя В.В.Розанова, написавшего как-то, что "семья  - это самая благородная форма существования на земле". Есть какое-то первичное совершенство в семье как образе жизни, образе мысли и строе чувствований. И для меня не столь важно, какую по содержанию декларацию или концепцию мы вырабатываем, важно уже одно то, чтобы на рынке идей, на поле символической борьбы было выставлено нечто, сгруппированное вокруг института семьи. Если это будет достаточно увлекательная, воодушевляющая, "сильная" в каком то смысле символическая конструкция, уже одно это является и "сильным" символическим действием. Правда, надо сказать, что буквально за последние полгода год тема семьи вновь всплыла на публичную поверхность. Я видел фамилию Н.Прянишникова в списке приглашённых в клуб Р.М.Горбачевой, где речь шла как раз о семье. Меня удивило там, что ряды публичных ораторов, еще вчера чуравшихся семейного дела, развернулись  именно в этом направлении (хотя  Президент РФ в своих ежегодных посланиях уже три  года об этом талдычит). В общем, семейная заря постепенно  занимается, хотя мне не известно ни одного общественно-политического движения или партии, на знаменах которой было бы написано слово "Семья". Тем не менее, продвижение на рынок идей,  в его символическое пространство семейной  темы уже началось. Теперь дальше. По сути дела  речь тут шла о двух проектах,  о двух уровнях одной и той же  проектной инициативы. На одном уровне, который можно назвать макросоциальным, на нашем семинаре речь шла о деньгах, власти и идеологии. А на другом – о вопросах более гуманитарного свойства (о семейной терапии, культурных и духовных традициях и т.д.). Они взаимосвязаны, конечно, одно делается под другое, но, тем не менее, своя логика есть и в разворачивании этого второго, гуманитарного поля, о котором я сейчас только и буду говорить. Я позволю себе начать со слов Мерло-Понти, которые для меня собирают воедино все, о чем я хотел бы сегодня сказать. Он писал: "в тот момент, когда я обращаюсь к самому себе, чтобы понять себя, я смутно предвижу некоторый анонимный поток, некий глобальный проект, в котором нет еще ни состояния сознания, ни свойств человеческих любого рода, … (в котором) я не являюсь для себя здесь ни завистливым, ни любопытным, ни калекой, ни чиновником". Говоря о семье, о родовом сознании и родовых отношениях, мы прикасаемся к чему-то, что дано нам не как аналитически расчлененное, готовое к использованию знание, а как нерасчленный,  анонимный поток опыта (анонимный в том смысле, что это неквалифицируемый, доролевой идопродикативный опыт).   Он, этот опыт, как бы  проходит сквозь нас, а мы просто констатируем свою причастность к нему, к связанным с ним родовыми отношениям, символами родового сознания и, самим фактом своего участия в нем, подтверждаем для себя их ценность. Родовой опыт - это именно поток, целостный и не расчлененный. И в то же время очень характерно, что у цитируемого автора через запятую стоят: анонимный поток и глобальный проект. То есть родовой опыт - это поток, действительно несущий в себе наше будущее, значимое, ценное и … в каком-то неопределенном пока смысле неизбежное для нас. Так что наше отношение к родовому опыту содержит в себе также и первичное доверие  к родовой реальности, к ценностям родового бытия/сознания, и, по-видимому, первичную решимость. Но тем самым  родовой опыт требователен, он содержит в себе запрос на наше самоопределение. С этим-то искомым самоопределением и связан выбор  стратегии участия в  символической борьбе вокруг судьбы семьи. Говоря метафорически, тут возможны: А). Открытие новых земель, не занятых никем тем и гуманитарных концепций, с помощью которых можно было бы выигрышно выехать на  семейное поле. Это, в частности, темамифопоэтического сознания (и бессознательного), тема повседневности, в правах на которую мы в подсоветское время были поражены, живя в своих коммуналках и бараках, и т.д. Можно выбирать какую-то стратегическую тему, которая сейчас для большинства есть  в некотором роде terra incognito, и воспользоваться  ее мотивационными ресурсами в своих проектных намерениях. Б). Мягкая колонизация, перехват каких-то уже используемых сюжетов. Например, сюжета осемейном бюджете, обрабатываемого ныне социологами и экономистами, или сюжета опланирования семьи. Они уже достаточно энергично обсуждаются, тут есть исследовательский материал, статистика и концепции. Вполне возможна игра на этом поле. В). Отвоевывание. Есть темы, вроде произвольного прекращения беременности или использования противозачаточных средств, которые символически выигрышны, но плотно засижены. Их, наверное, придется символически отвоёвывать. Теперь относительно манеры участия в символической борьбе и ее организационных форм. Мы ясно представляем себе, что здесь речь скорее не идет о создании какой-то исследовательского или гуманитарно-политического проекта, а об обеспечении  "присутствия в жизненно важных регионах" социального действия. (Как США обеспечивает свое военно-политическое присутствие в Персидском заливе, ничего там физически не завоёвывая). Нам важно обеспечивать присутствие своего исследовательского проекта на разных публичных площадках, чтобы  тема   о семье  на них хотя бы звучала. Работа средств массовой информации так устроена, что любая представленная в них тема (включая семью) обладает свойством мгновенности: внимание к ним живо ровно до тех пор, пока тема на экране.  Поэтому, если есть цель более или менее долго удержать общественное внимание, обеспечить постоянную мотивацию, приходится делать ставку на такие архетипические  по своей природе темы (допустим, родовое сознание, мифопоэтические модели мира), которые имеют, если так можно выразится, стратегический жизненный, жизнесмертный интерес. Планируя свое присутствие на символическом публичном поле, приходится учитывать и более тривиальные вещи. Еще 15 лет назад в рамках программы развивающего обучения  В. В. Давыдова в начальной школе высвободился лишний год, и они решили начать преподавание русского фольклора. Так вот оказалось, что учащиеся первых классов русскую волшебную сказку, которую когда-то бабушки рассказывали внукам, просто-напросто  не понимают. И методистам пришлось строить новый  метапредмет на основе “Морфологии сказки” Проппа и  сначала вводить материал про функции персонажей сказки, чтобы потом учащиеся могли прочесть и понять историю про Машеньку и трех медведей. Почему так - это другой вопрос. Может быть потому, что сознание первоклассника – вовсе  не чистая доска, что Микки    Маус уже поселился там, где раньше жил Колобок, что первичный мифологический видеоимпринтинг уже состоялся. И то же самое касается пластинок с записями сказок, магнитофонных записей или отечественных мультфильмов – часто они приходят по воле незадачливых родителей-педагогов слишком поздно. Поэтому способы анимации воображения детей становятся делом специальноймифопоэтичекой педагогики. Я   уже цитировал слова В.В.Розанова о семье как самой благородной форм существования. В унисон ему П.А.Флоренский назвал себя      семейным мыслителем, противопоставляясь Сократу, который, как известно, проповедовал на базарной площади, а когда возвращался домой, его жена  Ксантиппа  поливала его из окна дома помоями; или Канту, пестовавшему свой чистый разум в прокуренном холостяцком кабинете. А вот Павел Александрович работал на кухне, среди детей, и говорил, что пока он им не может объяснить свои мысли, он их не  публикует. Это я к тому вспоминаю, что  культура современная по своему строю по большей части холостяцкая и бездетная. Авангард, в принципе, не предполагает существование детей, да и семьи. Так устроены все его  формы и жанры коммуникации. Так что можно сказать – сосложение с семьей, символическая защита семейных ценностей, домашней оседлости  и семейскости, как качеств жизни, предполагают переход в иное "поле дхармы", и вопрос в том, как совершить этот скачек из царства бессемейной свободы – в царство семейной естественности. Теперь – о тех образовательно-воспитательных действиях, о которых, в ходе обсуждения проекта “Колыбель”, многие уже говорили. Во всех образовательных реформах в России, в том числе и в последней подсысуевской, сохраняется целеполагание, согласно которому,   целью образовательно-воспитательной деятельности является или рабочая сила (квалифицированная) или пушечное мясо (дешёвое и покладистое). Высококвалифицированная рабочая сила, которая должна обеспечить конкурентоспособность на мировых рынках труда. И под это строится государственный стандарт образования. Выпускники школы должны быть способны потом перейти в ВУЗ, непрерывно повышать  свой образовательный уровень  и квалификацию, чтобы страна могла конкурировать  на международных рынках труда, различных товаров и услуг. Притом, что, как известно, не более 20 %  выпускников школы попадают затем в сферу высшего образования. На мой взгляд, альтернативным целеполаганием должна была бы быть как раз домашняя оседлость и способность к воспитанию детей. Когда  мне на недавнем круглом столе по детству был задан вопрос о "моделях успеха и счастья”, которые мы предлагаем нашим детям, я сформулировал свой  ответ так: мы      должны  дать нашим   детям возможность  любить своих родителей. Это ответ на первую часть вопроса, данный как бы в обратной психологической перспективе - если у детей есть  такая возможность, она будет потом и у их детей. Вторая часть вопроса касается моделей  успеха. Семейное благополучие - в чем оно состоит? Кто-то из терапевтов на этом круглом столе говорил о неврозе неуспеха у учащихся. Впервые в истории нашей российской идеологии, общественной и семейной, родители ориентируются на индивидуальный успех своих детей. Ответственность за успех в будущем, при этом перекладывается на  самих детей, от них требуют, чтобы они были предельно успешны в освоении навыков и знаний, которые им, де, обеспечат потом благополучие и карьеру. То есть издержки прогресса перекладывают на подрастающее поколение. Теперь еще одна тема - о гражданской мотивации. Тема и выигрышная, и существенная. Распространено представление о том, что у нас, де, строится гражданское обществе. Но тут кроется один языковой подвох. Мало того, что при переводе европейской Хартии о местном самоуправлении из Закона об основах принципах организации местного самоуправления в РФ исчезло представление о местном сообществе как подлинном и единственном субъекте местного самоуправления. За бортом нарождающейся у нас муниципальной идеологии осталась та, не оговариваемая очевидность, что основой местного самоуправления, его истоком и опорой является семья. Иначе говоря, только то, что выгодно семье,  выгодно государству и местному сообществу. Теперь остановимся кратко на сюжете о мифопоэтических ресурсах семейного дела. Психоанализ и глубинная психология настаивают на том, что во снах, в дневных грезах и творческих  фантазмах, в любых вообще продукциях сознания манифестируются те же самые архетипы, что присутствуют в волшебной сказке, в архаических мифах и обрядах. Тем самым высказывается предположение, что  в самой душе человеческой  есть пласт архетипического, который прирожден человеку и не устраним из его сознательной деятельности. Он  проецируется в сознание, присутствует во всех содержаниях деятельности - всегда, везде и во всем, но особенно - в творчестве и в измененных, надобыденных состояниях сознания. Мифопоэтическое - как не отменное и естественное достояние человека, в том числе и современного человека. Целый ряд терапий (в том числе и семейных) построен на том предположении, что мифопоэтическое – это технологический ресурс личностного и семейного роста. У нашего современника  этот пласт сознания тоже никуда не делся: а) до того, как сформируется рассудок, он у каждого ребенка реализуется в феноменах детского анимизма; б) творческие и духовно одаренные люди поддерживают контакт с мифопоэтическими реальностями всю жизнь и при том вполне осознанно; в) у всех прочих это происходит во снах или измененных состояниях сознания, где мифопоэтические  реальности, как правило, переживаемы в терминах “иных миров” или “иной жизни”. После того, как в нашем веке произошло признание общекультурного значения гуманитарного знания, никого не удивляют, скажем, компьютерные модели глобального  процесса, написанные языком волшебной сказки;  или этнофантастика о вымышленных народах в эпопее Толкиена; или психофантастика Ф. Херберта, фэнтази которого построены на культивировании воображаемых психических способностей. Сегодня можно видеть не вооруженным глазом, как в явную, открытую культуру уже вошло и продолжает входить многое из того, что еще Юнг считал эзотерическим знанием и опытом, и что осваивается теперь технологически (в различных психотерапиях, например, но не только). Поэтому один вопрос – о   том, что есть фольклорный мифологический материал семейного дела, каковы его  мифопоэтические источники (фольклорные, ритуально-обрядовые или литургические), а другой – каковы современные способы его процедурного, технологического или культурного употребления. И, по-моему, все дело в том, принимаем ли мы или не принимаем посыл о том, что мифопоэтическое само по себе, вне всякого фольклорного, этнографического опосредования, является человеческим ресурсом, резервной  возможностью выживания и жизни человека в условиях современной цивилизации, ресурсом человеческого развития, личностного роста. Относимся ли мы к мифопоэтическому как к символическому капиталу, который наново (это очень важно, что  наново), в какой-то новой форме, какими-то новыми способами  вновь широко входит в повседневность? Если триста лет просвещенческих усилий были борьбой с мифами и ритуалами, как с пережитками тёмного прошлого, то наше постпросвещенческое время открыло чуть ли не бесконечный простор для привхождения бессознательного – в сознание, мифопоэтического – в профессиональное искусство, культурной архаики – в культурный авангард. Я не утверждаю, что это непременное благо, но говорю лишь, что это уже случилось. Совершенно ясно сейчас, что ритуальные и мифологические привхождения в повседневную и историческую жизнь далеко не всегда отвечают критериям человечности. Мы знаем опыты построения на этой основе весьма "крутых" корпоративных идеологий, очень  жестких репрессивных режимов. С мотивациями мифологического свойства делалось много такого, что никак не назовешь "щадящим режимом", что является преступлением перед будущим человечества, перед не рожденными еще детьми, у которых заранее была отнята их собственная свобода, и принадлежащие им жизненные  ресурсы. Поэтому я предпочитаю говорить  о таких гуманитарных технологиях, которые удовлетворяют базовым культурно-экологическим и антропологическим ограничениям “на человечность”. Для меня - это одна из очевидностей развиваемой мною креативной - гуманитарной и проектной –антропологии. Что касается темы о  язычестве, то я разделяю то отношение к нему, которое  в русской исторической науке было сформулировано в терминах  православно-языческого двуеверия. Все известные сегодня фольклорные тексты были записаны  после тысячелетнего присутствия православия на нашей земле, и уже поэтому их никак не назовешь чисто языческими. Но удивительная вещь, особенно  наглядная на примере фольклорной вышивки: здесь очень редко можно встретить религиозные символы и сюжеты из христианского символического фонда; и наоборот, православные фундаменталисты - старообрядцы попускали  в своей  бытовой обрядности и искусстве массу  фольклорного материала, сохранив его для нашей современности. Так кто же был чувствительнее к духовному и художественному наследию народа? И так ли уж двуеверие соблазнительно, а тем более опасно для православного будущего России, как считают наши либерал-фундаменталисты от обновленчества? И мне кажется, что в работе над символическими основами семейного дела мы должны избегать прямых религиозных аргументов. Апостол Павел говорил, что во всем следует доходить “до разделения души и духа”. Есть психические структуры и содержания, относящиеся только к душевной жизни, а есть – только к духовно-религиозной. Нужна гуманитарная корректность, позволяющая сохранять как контакт с архетипической полнотой коллективного беззсознательного (народа, языка, культуры), так и личную свободу совести. Думаю, все мы, если не поняли, то почувствовали, сколь неподатлива тема, которую мы с такой легкостью взялись обсуждать. У меня сложилось ощущение какой-то косоглазости, одновременного смотрения даже не с разных точек зрения, а в разные стороны, на разные предметы. Можно сказать и иначе: у нас отсутствует мало-мальски выверенная семейная оптика,которая бы позволяла свести - в одном зрительном поле – семью и корпорации, мифопоэтическую традицию и социальные технологии, гуманитарные и прагматические интересы. Но, как говорится, волков бояться – в лес не ходить. И я надеюсь, что в ходе дальнейшей работы, коли таковой будут благоприятствовать обстоятельства и наша добрая воля, мы хоть на несколько шагов сумеем приблизиться к вожделенной цели … и навострить свой семейный глаз. В честности, стоит на наших будущих встречах особо  обсудить вопрос о целях и смысле обращения к архетипческим, волшебно-сказочным аргументам в ходе решения каких-то современных проблем семьи. Та аргументация, которую - на нескольких примерах – бегло демонстрирует С.Сорокин, проста и доходчива только на первый взгляд. Архетипической аргументации всегда – в большей или меньшей степени – присуща фасцинирующая, воодушевляющая убедительность. Но это весьма своеобразная убедительность: она действует на глубинное, сердечное, если хотите, воображение  и сохраняет свое действие ровно до тех пор, пока в спор с ним не вступает способность мышления, начиная задавать свои вопросы о смысле и значении, целях и функциях, благе, ценностях и пользе. Воображаемое (содержание), вместе с удерживаемой им надеждой, сохраняется в сей распре только в одном случае, - когда и если оно находит адекватное себе понимание, "ведение", как выражались наши предки. Вот это-то понимание различных ходов и походок архетипической аргументации при подходе к семейным проблемам я и предлагаю далее обсудить. Сегодня, в той предпонимательной ситуации, рамках которой мы находимся, я понял следующее: В аргументации С. Сорокина речь идет о своего рода семейной предприимчивости. Но о предприимчивости не столько в отношении ведения домашнего хозяйства, постановки семейного бизнеса или накопления и наследования семейной собственности, сколько в отношении семейно-родовой судьбы. Язык волшебной сказки дает при этом возможность думать о семье (и  решать о семье) вжизнесмертном  пространстве судьбы, куда  более широком, чем привычные сегодня социальные или культурные пространства. Жизненный путь человека представлен в этом жизнесмертном - или, говоря нынешним языком, в экзистенциально-прагматическом – пространстве/времени  в терминах его судьбы, удела или доли. Сам же человек – как герой волшебной сказки (кстати, герой, согласно древнегреческой этимологии, это и есть "сам", "я сам"). Как член семьи-рода, человек имеет долю, наделен судьбой, как Я-сам, он -предприниматель  своего жизненного пути,  вольный  выбирать его направление, способный "вязать и решать". Если он и не личность,  в узком новоевропейском смысле этого слова,   то уж заведомо действующее лицо, лично-родовой субъект, персонаж жизнесмертной экодрамы. Жизнь предпринимается человеком как предприятие, как дело и путь в родовом, а конкретно,  в семейном жизнесмертном пространстве/времени. Образ так понятой и принятой жизни, показываемой и сказываемой в вещем сказовом слове и  образе, – это извещение, показание к воспитанию и домостроительству. Но также и подсказка самовосприятия, указание к самодействию, родовой наказ к различению духов жизни и смерти, воды живой и мертвой. Чтобы роду (семье) жить-поживать и добра, всячески доброго, наживать. Так вот – обращаться к волшебной сказке, пользоваться волшебно-сказовыми доводами и архетипическими моделями (символическими праобразами) предлагается не для подражания и повторения, а для того, чтобы, превозмогая противодействующие семье условия, возмочьсемейную предприимчивость, обращаясь к человеку семьи семейно-родовым голосом, глядя на все семейным зрением. Речь, стало быть, идет о семейной риторике, адресованной современному человеку, способному хоть сколько-нибудь слышать речь о семье, речь самой семьи и внимать завету о семье, завещанному нам народным (и церковным) преданием. Эта заветная речь, обращенная к человеку как к живому и   действующему  лицу, взывает к тому, чтобы вновь понять и принять семью в ее неустранимой первичности, понять и принять не только и не столько как ближайшую повседневность, но и как пространство/время семейной предприимчивости, жизненных надежд и смертной памяти. Нужно понять, что именно обращенность к самостоянию человека семьей и в семье,  дает возможность строить практику семейной предприимчимости существенно открытой для использования различных современных технологий (финансовых, социальных, культурных, гуманитарно-психологических, телесных и т.д.). Причем такого использования, которое способно было бы не попирать семью, не заселять её распрями, но работать семье и креплению ее глубинных устоев. Так мне кажется можно понять извещение о семейной предприимчивости сказового слова и образа.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий