Фундаментализм как намерение, понятие и практика // Живое предание. Материалы международной богословский конференции. Москва, октябрь. 1997 // Москва, 1999.


Автор: Генисаретский О.И.
Источник публикации: Живое предание. Материалы международной богословский конференции. Москва, октябрь. 1997 // Москва, 1999.

Прошу принять во внимание, что, хотя конференция эта названа богословской, я выступаю здесь скорее как гуманитарий и, хотя мню себя человеком православным и не чуждым вкуса к богословской мысли, на высокое звание богословствующего притязать не смею, особенно в столь почтенной и ученой аудитории. И это не только оговорка от слабости, а обдуманная и принятая точка зрения на те сюжеты, которые здесь предстоит обсуждать. Ибо я считаю, что есть две равнодостойные, но различные фигуры поведения верующего человека в жизни и в культуре, ей сопутствующей. Это — прямое и открытое исповедание веры, с одной стороны, исвидетельствование ее в повседневной деятельности или творчестве — с другой.
Для исповедания веры у нас есть Церковь, литургическая и молитвенно-созерцательная жизнь, а свидетельствованию открыта вся культура, вся мысль, на которую мы только способны, все самые сокровенные уголки человеческой души. И второе, особенно в нынешних условиях, не менее важно, чем первое. И не менее трудное, ибо оно предполагает, что наша мысль, наше чувство, решительность нашей воли — внутренне уже прозрачны для свидетельствуемой веры и что они сами в себе обладают таким достоинством, чтобы свидетельствование это было непостыдным.
В результате переговоров, предшествовавших конференции, мой доклад был назван в ее программе “Фундаментализм как намерение, понятие и действие”. Должен признаться, что противопоставление обновленчества и фундаментализма, проглядываемое сквозь замысел конференции, я со всей решительностью считаю ложным сознанием, ложным способом означения того, что происходит сейчас в России и в мире, вытекающим из ложного сознания относительно современности.
Я прошу вас обратить внимание на очевидную параллельность таких  навязываемых этим сознанием оппозиций, как обновленчество/фундаментализм, с одной стороны, и либерализм и консерватизм, инновация/традиция или диссидентство/система, диссидентство/номенклатура, с другой. Конечно, эти противопоставления относятся к разным горизонтам социальной и исторической жизни, но разве их очевидная структурная синонимичность не заставляет усомниться в плодотворности их применения к вопросам церковной жизни? Если есть что-то, относительно чего Церковь и общество, Церковь и культура не различимы друг относительно друга, то это «что-то» (отмеченное противопоставление) для Церкви заведомо неспецифично.
Разве не бросается в глаза параллелизм между тем, что происходило с нашей страной в 1993 г., когда под знаком этой же оппозиции был “расстрелян” всенародно избранный парламент, и тем, что проговаривается (а еще больше промалчивается) сегодня в полемике вокруг церковных вопросов? Почему не вызывает тревогу уже то, что та же самая фигура сознавания, тот же способ обозначения событий, которые уже показали свою неплодотворность, свою ложность в более широкой общественно-политической сфере, с таким упорством и наивностью воспроизводятся в церковной и околоцерковной полемике?
Я настаиваю и готов подробно аргументировать свою точку зрения, что описание нашей церковной ситуации в терминах «обновленчество/фундаментализм» — это ловушка для сознания, ложный способ понимания и, что гораздо более печально, ложный способ самоопределения в церковной жизни. Это навязываемая нам извне церковной ограды идентичность и конфликт.
Но я вовсе не сторонник того сыскного образа мыслей, следуя которому обычно сразу же тычут пальчиком в сторонников очередного заговора или в приговоренных к изобличению врагов правой веры. Если бы дело обстояло именно так, речь шла бы о сознательных намерениях, поддающихся рациональной критике, доступных рациональным дебатам. Но я говорю о сознании, о способах обозначения и самоопределения, навязываемых внецерковной средой присущим ей строем мысли, манерой рассмотрения и решения проблем и конфликтов.
Мне думается, что сюжет, неудобомыслимо обозначенный оппозицией обновленчества и фундаментализма, относится к очень почтенному в нашей церковной жизни служению управления.
В достойном своем воплощении — это одно из великих служений христианина, наряду со служением учительства и прочими известными из традиции служениями. Но как легко оно оборачивается в нашей жизни кичливым libido dominandi и libido doctorandi, похотью властвования и похотью поучительства! Вот от этого тоскливого и бездарного оборотничества мы ныне более всего, быть может, и страдаем.
Вместе с тем мне кажется, что служение управления, как духовно-властное и духовно-политическое отношение к реальности, в нашей церковной жизни слишком уж преувеличено в своем духовном и жизнетворческом значении. И это в немалой степени связано не только с церковно-каноническими традициями нашей Церкви, но и с избыточной политизацией всей нашей внецерковной жизни вообще. Дух политической борьбы, ее технологии и концепции не просачиваются ли — бессознательно и полуосознанно — в ограду Церкви? Да, и об этом я далее кратко, но со всей определенностью хочу сказать.
Каждый из нас и все мы, вместе взятые (и как церковные люди, и просто как жители и граждане своей страны), существуем и действуем в тех средах повседневной жизни, в которых Господь нас поставил жить в это время и в этом месте. И так уж устроено наше сознание/бессознательное, что, благодаря их неустранимому взаимоотношению, имеет место неявная конверсия процессов жизни в повседневной среде и в ограде Церкви. Финансовые, политические, культурные, информационные и коммуникативные технологии, на которых строится современная жизнь, невольно проникают и сюда, оказывают свое превращающее и извращающее воздействие. И на это стоит хотя бы краем глаза обратить внимание, потому что многие проблемы, которые мы принимаем за свои, за относящиеся, например, к природе Предания или к единству Церкви, являются чужимипроблемами. Чужими — по способу их постановки и их разрешения, по тому кичливому и мятежному духу, коим они чреваты. Это проблемы, просочившиеся внутрь нашей Церкви из «мира сего», что заведомо находится за ее оградой. Их надо опознавать, их надо решать на подобающем им месте, не придавая им неподобающе большого значения, не демонизируя и уж тем более не сатанизируя их. Хотя не стоит упускать из вида, что с оным просачиванием связаны серьезные риски, в том числе и духовные.
Наша конференция называется “Живое предание”, и я прошу вас также вдуматься в это словосочетание как в метафору. Я сейчас говорю не о реальности самого предания, а о греющем душу многим из здесь присутствующих словосочетании. Понимаете, за этой, близкой и мне, метафорой кроется одна иллюзия, связанная с нашей душевной незрелостью. Я подчеркиваю, — не с духовной, не с церковной, а именно с душевной незрелостью. Речь идет об иллюзии доступности предания для нас, иллюзии посильности его для нас. Мы с легкостью начинаем обсуждать, что нам делать с преданием, как с ним обращаться, наивно полагая, что оно доступно знанию, пониманию, что оно подлежит распоряжению нашей воли. Ну, примерно, как книги в библиотеке: стоит туда только записаться, а там — протяни руку и читай! Это, конечно же, не так. Доступность предания для восприятия и понимания, для продумывания, проживания сердцем и умом — это то, что составляет предмет личной ответственности каждого за свою душевную развитость, за свой личностный рост.
Вообще-то мы живем (хорошо это или плохо, как это получилось — другой вопрос) впсихологическое время, когда ответственность человека за все проживаемое им, за все состояния души и сердца, которые он проживает, ложится в первую очередь на него самого. И с этим связано противоречие между этой гуманитарно-психологической ответственностью и теми вменениями через бессознательное, о которых речь шла выше и которым мы все так открыты.
Живое предание! Логическое ударение в этой метафоре в тот момент, когда она была произведена, конечно же, было на слове “живое”, поскольку оно противопоставлялось всему якобы мертвому или на самом деле омертвевшему в церковном обиходе, в понимании канона и т.д. Но не будем этому логическому ударению следовать более, чем на полшага, потому что те, кто столь неудачно назван «фундаменталистами», куда как витальны. И уж чего-чего, а живости и живоглотности у этой витальной публики не отнять! Но есть жизнь и есть жизнь. Конечно же, когда в этом зале говорится о живом предании, то имеется в виду духовно пронизанное и осмысленное понимание предания, высветленное и взвешенное сердце, а не природно-животная жизнь как таковая.
Говоря о живом предании, стоит вспомнить, что мы живем во времена весьма интенсивных попыток возрождения чуть ли не всех и всяческих традиций, во времена нонтрадиционализма. Традиция — это по-русски и есть предание. Возродить, а вернее сказать, воспроизвести и, исхитив, использовать в собственных интересах пытаются все: от тонкостей психотехники арктического и сибирского шаманизма — до умного делания (притом, минуя главное в нем, а именно — вероисповедальную основу).
Так что говоря “предание”, “традиция”, давайте говорить во множественном числе, оговаривая, какой же элемент предания мы каждый раз имеем в виду, и помня об извечном вопросе о различении духов. Это тем более важно, что, согласно удачному определению отечественного индолога Вс. Семенцова, традиция — это трансляция субъектности, передача заповеданного преданием замысла о личностности, передача от сердца к сердцу, от лица к лицу. Предание, духом и в духе живущее, имеет дело вовсе не с какими-то культово и культурно выраженными формами, а с наиглубиннейшим в нас — с нашим сердцем и совестью, являющейся почвой и корнем человеческого достоинства, духовным залогом нашего богосыновства и богобратства. Произношу эти слова с подобающим смирением, потому что и те, кого без особых на то оснований именуют «фундаменталистами», тоже ведь имеют дело с преданием, пусть и плохо отличаемым от обычая. Будем помнить, что бремя доказательств, коль скоро в них есть потребность, лежит на более развитом сознании. Реальности предания, как ничто другое, нуждаются — для своего обсуждения — в чистоте чувств и тонком, проникновенном понимании.
Два слова о психологической правде того, что, повторяю, неудачно названо «фундаментализмом», а по сути уходит корнями в защиту издетски унаследованного и воображаемого образа веры.
Вспомните, по живой памяти или начитанности, ту полемику 60—70-х годов, что велась вокруг творчества писателей, названных тогда «деревенщиками». А.И. Солженицын писал, что это было первое поколение крестьянских детей, заступивших служению слова. И это сущая правда — о людях, выросших в крестьянской (или, добавим от себя, в посадской) культуре и принесших в литературу живой голос того мира, откуда они были родом. И если вы вникнете в художественную ткань их произведений и способны сочувствовать жизни обитающего там люда, а стало быть участвовать в судьбе народа, которому принадлежите, то вам станет понятно, что это в первую очередь издетские запечатления (эта вот изба, этот погреб, этот сад, эта пашня, этот овраг т. д.), все то, что бессознательно впитано детской душой и непорушимо пронесено по дорогам жизни. Это жизненная человеческая правда. Она будет являться через сны, дневные грезы, через решительность жить так, а не иначе, в этом, а не ином образе жизни. Она же проявляется в творческих помыслах и художественных свершениях. Но в то же время это неосознанная, не высветленная, очень странная правда. Без нее, как без души, жить человек не может, но не сделав ее предметом сознавания и проживания духовного (в строго церковном, а не расплывчато светском смысле этого слова), он подвержен самым невероятным превращениям.
Не могу забыть, как поразил меня по прочтении рассказ В. Распутина «Век живи — век люби». Его герою, пятнадцатилетнему подростку, только-только осознавшему свою человеческую самостоятельность, случилось оказаться в байкальской тайге с двумя взрослыми попутчиками. Изумительное описание природы, обряда ягодного сбора, потаенных чувств, и… только в последний момент, перед возвращением домой, выясняется, что у подростка ведро оцинкованное и ягода в нем будет отравленной, о чем заранее знает один из героев, но по подлости душевной не предупредил начинающего ягодника, с которым в конце  рассказа случается “черный катарсис” посвящения во зло. Если задуматься не о буквальном сюжете рассказа и даже не о его этическом метасюжете, а о стоящей за ними психической реальности, то мы увидим типичный для нашей жизни душевно-нравственный кульбит духовно-непросветленного, бессознательно-мифопоэтического жизнеотношения и творчества. Все начинается с благого подъема, а кончается подлой душевной гнилью. Потому что из души как таковой, не поставленной или не поставившей себя в пространство духовно-нравственного понимания жизни, ничего нравственного само по себе не произрастает. Взятая сама по себе, в своей природной данности, добра и зла душа не различает. Из нее может произрасти и светлая материнская любовь к своему дитяти, и та властная, корыстная в своей основе опека, что лишает ребенка первичного доверия к жизни и ставит его перед реальностью лжи и ответного удобосподручного насилия.
Но речь у нас не о деревенской или посадской прозе и не о превратностях естественных благ души, столь часто — и, кажется, невольно для ее авторов — в ней обнаруживаемых. А разве наши приходы не состоят точно так же из первого или второго поколения “приходян”, т.е., в сущности, представителей такой городской, мещанской культуры, которая находится к своей жизни в том же самом отношении, что и наши подсоветские крестьяне и посадцы?
Когда человек защищает свое присутствие на своем родном месте, свою принадлежность тому народу, среди которого он вырос, он, несомненно, душевно прав. Он прав, потому что он прожил свою жизнь в этой среде, потому что это та самая жизнь, которая вверена ему Господом. Но как только это защищающее себя первичное, наивное мифопоэтическое сознание становится фигурой самоопределения за пределами своей детской родины, в многообразии и многосложности отечестваи мира, и надеется управиться с «кроткостью голубя» там, где требуется уже духовное самоопределение, сознающая и строящая себя мысль, там мужицкая смекалка слишком часто оборачивается хищной, склонной к насилию хитростью.
Но самое превратное здесь даже не то, что таких “приходян” среди нас немалое число. В конце концов, в стране нашей еще не закончился процесс урбанизации, и мы горожанами стали не так давно, всего во втором или третьем поколении. Пожалуй, более парадоксально то, что люди, владеющие вполне современными техническими инструментами радио- и телеэфира, компьютерными и политическими технологиями и вступившие в мир, казалось бы, совсем уже модернистский, демонстрируют очень архаические фигуры поведения и пласты душевной жизни.
Есть удивительное и отнюдь не случайное родство между этим техническим авангардизмом и самой глубокой языческой архаикой. Не таковы ли теперь наши баснословные «фундаменталисты»? Ведь когда употребляют это слово, имеют в виду отнюдь не прихожан пенсионного возраста и с неполным средним образованием. И хотя с этим кентавром техноавангардиста-психоархаика авторитарной закваски мы столкнулись сравнительно недавно, ну, лет пять-десять назад, надо отдать себе отчет в том, что генерируемая им «фронтовая атмосфера» прицерковной жизни — это надолго, быть может, очень надолго. Нужно быть готовыми к тому, что она будет все более интенсивной, потому что политические, коммуникативные и психологические технологии развиваются и распространяются весьма и весьма интенсивно. И все это будет быстро переосваиваться нашими авангардистами-архаистами, почему-то загоняемыми в номинацию «фундаментализма». Надо к этому быть готовыми. Я не сторонник демонизировать происходящее вообще и названные превратности судеб в частности, но некая трезвость в понимании того, что все это надолго, по-моему, не повредит.
Мы долго и безответно уповали и, кажется, продолжаем уповать на действенность просветительских усилий. Вот издали книгу «Живое предание», вот, ее прочтут … и коллизия с обновленчеством и фундаментализмом, если не рассосется, то хоть войдет в берега элементарных приличий. Вот мы начали и ведем огласительную работу, и приходящие в Церковь люди будут с большим пониманием и рачительностью относиться к своей вере и связанным с ней личностным обязательствам, … и духовная ситуация оздоровится. Но, знаете, меня как-то поразила мысль Ж. Лакана о том, что невежество — это не недостаток знания или понимания, невежество — это страсть. Есть такая удивительная вещь, как страсть к невежеству и к безоглядно невежественному действию. Правда, для православного человека, если только вдуматься в смысл слов французского психоаналитика, ничего нового нет. Ведь речь идет о страсти в самом что ни на есть обычном для нас смысле слова — в смысле плененности. И поэтому дело даже не в том, что страсть самоуверенно агрессивна, а в том, что сами по себе просветительские усилия, предъявление и распространение знаний нисколько не меняют ситуации страстного нежелания хоть что-нибудь знать. Потому что перед плененным невежеством человеком не чистая доска, на которой учительно проявятся письмена знания, а слепое и мутное пятно. Он удовлетворен уровнем своего знания … или незнания. И я, исходя из соображений человеколюбия, не стал бы слишком шибко осуждать его, а скорее бы квалифицировал это состояние дел как психотерапевтический факт, в духе современной гуманитарной психотерапии и гуманитарной этики, вменяющих человеку ответственность за все состояния сознания, все душевные коллизии, до которых он себя допускает. Такой человек сделал свой внутренний выбор (или такой выбор в нем сделался, а он его принял, что, в сущности, одно и то же).
Просветительские упования вряд ли являются сегодня той действенной «тактической мудростью», о которой пишет А.В. Карташев в сборнике «Живое предание». Они скорее — из ушедшей эпохи общества «Знание», чем из нынешней эпохи средств массовой коммуникации и массовой культуры. На мой взгляд, вытекающий из наблюдений над состоянием современной психологической культуры, тактическая мудрость из области просветительской работы постепенно перемещается в область психотерапевтической и, если хотите, духовно-терапевтической, а потому очень индивидуальной работы. Потому что в больших публичных пространствах мы пока уживаемся и выживаем только тем, что просто разбрелись по разным углам. Смею утверждать, что никакой полемики, никакого серьезного обсуждения прицерковных проблем на самом деле не ведется. Разве та скромная попытка провести весной 1996 г. примирительную конференцию «фундаменталистов» и «обновленцев» не показала поразительную неспособность слышать друг друга, доходящую до пределов абсолютной глухоты? Так вот и приходится уповать на доступные и весьма скромные по охвату возможности духовно-терапевтической работы, поскольку она апеллирует к личностному росту и личной ответственности каждого индивидуально.
Теперь — о второй психологической правде, видимо, уже набившего вам оскомину фундаментализма. Она связана с возвращением в нашу жизнь духовного смысла повседневности.
Русский человек, российский человек в течение нескольких подсоветских десятилетий жил, будучи пораженным в правах повседневности. Она была украдена у нас. Тот образ жизни, которым мы вынуждены были жить в бараках, в коммуналках, в отдельных, но «хрущебных» квартирках с их исковерканным, натужным, полунищенским бытом, где трудно было разместиться человеческому достоинству, — что это, как не поражение в правах повседневности? И только-только теперь в этих правах восстанавливаемся, вновь обретая повседневность как пространство человеческих отношений, хотя повседневная жизнь по-прежнему тяжела, но это уже иная, собственным усмотрением и усилием благоустраиваемая жизнь.
Есть в нашей культуре застарелая интеллигентская привычка к третированию быта как неподлинного, суетного бытия, а репликой ее в прицерковной жизни является изначально подозрительное отношение к бытовому исповедничеству.
Но я бы не стал так огульно клеймить его за двоеверие, слитность его повседневно-бытовых и исповедально-духовных начал, как делают богословствующие комментаторы радиостанции “София”, и все его особенности сводить к духовной де недоразвитости, непросвещенности народа своего. Это не так. Во-первых, в свете того, что бессознательно усвояемое и проживаемое содержание окрестной жизни — это человеческое достояние, символический капитал; а во-вторых, потому что человек именно в полноте своих переживаний, помыслов, чувствований и верований сердечных, весь целиком, как в зеркале, отражается в своей повседневности. Она как таковая не может быть исторгнута из состава жизни, хотя может — и должна — быть извнутренне высветлена, духовно «проработана» в своих корневых помыслах.
М. Бубер как-то сказал о том духовном опыте повседневности, к которому он в конце концов пришел: “В молодые годы исключением в обычной жизни было для меня только “религиозное”. Наступали часы, которые изымались из обычного хода вещей, что-то проламывало твердую скорлупу повседневности. И тогда нарушалось привычное постоянство явлений…
С тех пор я отказался от такой “религиозности”, которая есть лишь исключение, изымание, выход из повседневности … Теперь у меня есть только повседневность, из которой я никуда не выхожу. Тайна … поселилась здесь, где все происходит так, как происходит”.
Да, пространство повседневной жизни всеохватно, в нем умещается вся душа, здесь она вьет свои гнезда и надеется найти то место, где мог бы веять Дух Божий, коль Он того захочет. И в этом уповании тоже есть правда, хотя бы слишком человеческая и душевная правда. Мы и те, кто нас окружает, настолько были угнетены в своей повседневности, настолько душевно скукожены до сих пор, что отказывать человеку здесь в свободном дыхании было бы неблагочестиво. Иное дело, нам известны коварства моря житейского, мы знаем, что оно чревато ловушками суетных забот и не менее суетной праздности, что это отнюдь не земля обетованная, но, по мне, тут стоило бы быть более великодушными, более внимательными к наблюдающемуся ныне движению к человеческим возможностям повседневности, полагая, что и она не заказана духовному присутствию.
И, наконец, сюжет о смысле традиционности нашего православного вероисповедания.
В ходе недавней полемики вокруг Закона о религиозных объединениях была сделана попытка ввести в оборот правовой мысли, в наше поместное правопонимание представление о традиционных для России вероисповеданиях. Попытка эта, как известно, вызвала резкое отторжение со стороны либерально-диссидентского люда, обосновывавшего свой протест тем соображением, что само деление исповеданий на традиционные и нетрадиционные якобы не соответствует природе гражданского общества и наносит урон гражданским свободам и правам человека. Так вот, по моему усмотрению, это — застарелое либеральное заблуждение.
Есть два разных горизонта  правопонимания и самоопределения и два соответствующих им типа идентичности — гражданско-правовое, с одной стороны, и религиозное, культурное, этническое — с другой. Да, в стране нашей с трудом и помехами, но утверждается открытое гражданское общество, в пределах которого все лица и любые легальные группы лиц уравнены в своих гражданских правах. Да, наращивается и, мы надеемся, будет укрепляться гражданская идентичность, основанная на признании неотчуждаемости человеческих прав и свобод. Однако не стоит забывать, что в правоприменительной практике гражданское право — это ограничительное, негативное право, говорящее о том, чего делать нельзя. А есть другое, положительно-приемлющее самоопределение: наше богосыновство, исповедание веры, приверженность Церкви (религиозная идентичность); культура, которой мы обязаны тем образом жизни, в рамках которого мы надеемся не только выжить, но и полноценно жить (культурная идентичность); есть, наконец, наша принадлежность своему народу как природно-родовому целому, имеющему свою историческую судьбу, в сохранении или изменении которой мы так или иначе участвуем (этническая идентичность). Эти стороны жизни не подпадают под юрисдикцию гражданского правопонимания, ибо они «про другое». Они относятся к области естественного или, если хотите, корпоративного, а вовсе не гражданского права.
И хотя поезд, как говорится, уже ушел, кажется, что стоило бы нам, вместе взятым, здесь или еще где-то уделить внимание тому, как связаны между собой по понятию религиозные традиции и традиционное правопонимание (обычное право, корпоративное и каноническое право и т.д.).
Интерес к традиционному, корпоративному, естественному праву — явление мировое. Для практики современного правопонимания стало чуть ли не революцией, когда на каирской конференции по планированию семьи была принята во внимание католическая и мусульманская точки зрения о том, что семейное право этих традиций не допускает искусственного ограничения рождаемости. Это был прорыв в правопонимание культурно-экологического толка, когда, хотя бы отчасти, была признана юридическая реальность и правомочность традиции как таковой. Понятно ведь, что та идеология прав и свобод человека, со ссылкой на которую возражают против признания традиционности наших вероисповеданий, записана в «подушевой», индивидной форме. Она исчисляет эти права и свободы «на душу населения», отрицает права религий, культур и народов как таковых, лишает их специфической правоспособности. Что это как не гуманитарная недостаточность правопонимания?
В заключении своего выступления замечу, — да вы и сами наверняка заметили, — что движущей пружиной его безграничного сюжета была метафора “поновления икон”. Предание, сказал я, не является самодоступным. Доступность его нам — это способность нашей мысли, нашего чувства и нашего сердца найти в нем то, что позволило бы вступить с ним в отношение синергии. А для этого должны быть, метафорически выражаясь, «расчищены» те понятия и образы, что нас с преданием соотносят.
Меня всегда поражало, почему два гения русской культуры — А.С. Пушкин и Ф.М. Достоевский — в сущности не знали, не видели, что такое православная икона и храмовая архитектура (в нашем современном их понимании). Любимая картина Достоевского, висевшая над его письменным столом, — “Сикстинская мадонна”. Александр Сергеевич стоит за литургией в Успенском соборе Кремля, обменивается стихами со служащим в тот момент владыкой, но упоминания ни о соборе, ни о находящихся в нем чудотворных иконах, как в этих, так и в других стихах вы не сыщете. Потребовалась довольно большая работа историков искусства, искусствоведов и других гуманитариев, чтобы понимание того, что икона, фреска, церковная архитектура, это наше духовное сокровище собой являет, стало доступным для нас с вами, для людей, быть может, и стремящихся к праведности, но отнюдь не праведников. Так вот думать и печься о человечески, гуманитарно доступном понимании предания (и слова, и образа) потому так важно, что пониманием этим повышается доступность предания хотя бы для ума нашего, для нашей воли. Культура вообще и гуманитарная культура в частности — это не суррогат, который заменяет Церковь или ее Предание. Упаси, Господи! Но это те костыли, что помогают нам, грешным, душой здесь пребывающим, понимать и принимать переданное с достаточной для сбережения нашей веры ясностью и твердостью. А это, согласитесь, вовсе не малость. Ибо сказано: “Смиряйтесь, но не смущайтесь”.
Спасибо за внимание.

ответы на ВОПРОСЫ

о. Г. Благодарю Олега Игоревича за замечательное выступление. Мне кажется, что очень важно нам было это выслушать, потому что это сразу раскрывает горизонты нашей темы, распространяя их за пределы узко понятой церковности и даже узко понятой культуры или этнических вопросов и т.д. Мне кажется, что очень важно вот это стремление выйти за рамки ложных противопоставлений, за рамки каких-то, может быть, своих собственных предрассудков, которые могут нами владеть в какие-то моменты. И вот это синергическое, целостное начало, столь свойственное вообще мысли Олега Игоревича Генисаретского, по-моему, прекрасно сейчас проявилось.
Вопрос. У меня не вопрос, а комментарий. Я лично выступал против нового Закона “О свободе совести”, и мне кажется, что мнение докладчика обусловлено тем, что этот Закон нигде не был опубликован в широкой печати. Может быть, я ошибаюсь, прошу меня извинить, но мне кажется, что Вы его просто не читали, потому что там содержится не только провозглашение традиционных религий — само по себе это в общем-то и не плохо, — но дальше там содержатся статьи, которые, по сути дела, дискриминируют нетрадиционные религии. Делается это очень нехитрым способом — для них вводится испытательный срок, т.е. заранее нарушается презумпция невиновности. Общество филателистов может быть зарегистрировано, а общество религиозное, даже если оно христианское, должно 15 лет доказывать, что оно хорошее, не говоря уже про то, что этот Закон в прямой форме нарушает Конституцию. Так вот если для нас Конституция — это не пустая бумажка, то мы должны это учесть. И президент выразил свой протест против первой версии Закона, обоснованный протест, аргументированный. И в том Законе, который был в конечном итоге принят, который он сам подписал, ни одно из этих положений протеста не было удовлетворено. Ни одно! Непонятно, что произошло, потому что это прямое нарушение не только Конституции, но и международных норм, о которых в этом Законе и упоминания нет. Просто наша общественность ничего не знает об этом Законе, он не был опубликован в отличие от Закона 1990 г., который был опубликован и обсуждался широкой публикой. Спасибо.
В. О. Во-первых, тоже по поводу Закона. Я все-таки не согласен, что в Законе государства, которое является светским, может быть вообще упоминание каких-то конкретных религий. Именно в этом смысле я согласен с г-ном Генисаретским, что это сфера совершенно другая, это сфера культурная, это сфера духовная. Закон же — это сфера гражданская. Поэтому само упоминание каких бы то ни было традиционных, нетрадиционных религий в самом тексте Закона недопустимо и является, с моей точки зрения, нарушением Конституции, нарушением именно понятия “светское государство”. Это действительно совершенно другое понятие, это не сфера регулирования этого Закона. С моей точки зрения, такой закон вообще не нужен. Может быть, он и был нужен в 1990 г., когда совершался переход от атеистического государства к более свободному государству, и он сыграл бы какую-то положительную роль. Но сегодня он в принципе не нужен, поскольку это уже (в том виде, в каком он был принят) есть вмешательство государства в дела религиозных организаций, что недопустимо. Для регистрации религиозных организаций вполне достаточно Закона “Об общественных организациях”, туда можно было внести какие-то поправки, учитывающие специфику религиозных организаций. Практически до сегодняшнего дня такая регистрация на этих принципах и проходила.
Ответ. Я обратил бы ваше внимание на одну особенность нашего поместного правопонимания: у нас такая странная страна, что в ней многие научно очевидные понятия вводятся в публичный оборот через законодательный процесс. Нигде в мире нет таких длинных преамбул к законам, в которых определяются общезначимые понятия. Например, Закон о культуре начинается с нескольких страниц, рассказывающих про то, что такое культура (видимо, исходя из предположения, что люди, включая законодателей, не знают, что это такое). И в этом смысле появление в Законе о религиозных объединениях предиката «традиционное» при  термине «вероисповедание» и утверждение, что в России традиционные исповедания есть, было бы актом юридической рецепции традиционности как таковой. И я считал бы это за благо.
Прежде чем еще поблагодарить вас за внимание, хочу предложить заинтересованным слушателям что-то вроде «домашнего задания». Попробуйте отгадать для себя ту загадку, которую нам задал Телецентр «Столица» в день празднования 850-летия Москвы. Для тех, кто не видел, рассказываю. Сюжет первый: на торжественном открытии празднования выступают Патриарх, Б.Н. Ельцин, Ю.М. Лужков, повествуя о духовном значении Москвы для России. Сразу вслед за этим сюжетом демонстрируется кинофильм “Экуменический театр”, где про экуменизм, свободу совести и мысли сказаны самые мрачные сыскные слова из тех, что пишутся в «крутой» патриотической прессе. Фильм этот до того продавался в основном на красно-монархическом толчке у музея Ленина, среди газет и видеоматериалов соответствующего толка. Ответ  “Случайность” — меня не вполне убеждает, потому что вслед за этим раз в неделю показывался двусмысленно оккультный-антиоккультный сериал “Тайны века”, выпускаемый идеологическим спецназом г-на Дугина. Понимаете, когда празднование события отечественной истории превращается в шоу-бизнес, как то было в дни 850-летия, — это в общем-то дело вкуса, в данном случае — плохого вкуса. Когда же в пространство празднества вводится черная тема оккультного сыска и оккультной войны — это уже другой градус духовной жизни, по крайней мере в нашем городе. Так вот попытайтесь для себя ответить на вопрос, что эта экранная режиссура имеет в виду, что это за «месседж»? А потом, быть может, по щедрости и мне расскажете.
о. Г. Спасибо. Я думаю, что жизнь щедро дает такие примеры, и за ними далеко ходить не надо. Даже из самых последних событий нашей жизни это хорошо известно. Я согласен, что это действительно другой градус, и очень стоит за таким градусником в обществе наблюдать с большим вниманием.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий