ГЕНИСАРЕТСКИЙ О.И. ОБ ЭТИКЕ СЛУЖЕНИЯ


Дата: 02.01.66
Автор:Генисаретский О.И.
Источник публикации: Архив автора

 

Этика служения, означаемая в православной аскетической традиции ценностями нестяжания, послушания и целомудрия, имеет следующую примечательную типику:

В аспекте синархии имеет место избранность, как неповторимое своеобразие человека по природе, как его уникальная природная индивидуальность.
В аспекте синиконии налицо опознаваемое призвание, услышанность избраннического зова, усмотренность его знаков.
Избранничество, прикровеный замысел о человеке должен быть вобран человеком в себя, принят и усвоен им, превратиться в самообраз. Это есть синикония лика-праобраза и самообраза личности, «Я» трансцендентального и эмпирического .
Это второе рождение в качестве личности, вступление в права свободного владения собой, в состояние личного самообладания.

· В аспекте синергии — это избирательность стремления, оспособления действия свободного выбора во всех возможных мирах, в которых оказывается личность. Именно этот момент подразумевается в экзистенциалистской концепции выбора и самореализации…
Каждый дар благодати также есть избранничество, но в виртуальном, событийном и со-бытийственном смысле.

Соотношения Рабочее тело Эффект
Синаксия Самоценность Собранность
Синэргия  Самодействие Избирательность
Синикония Самообраз Призваннность
Синархия Самость Избранность

 

 

Отметим некоторые созначения, просматривающиеся в данной типологии.

 

Схождение самости и самообраза — очевидно для психологии визуальностии и иконологии, а также для психоанализа.
Избирательность самодействия — таинственность и новизна.

 

Избранность дана уже вместе с рождением, ею раскрывается включенность человека в род и родовое предание.
Это образ Божий в человеке, который затем должен быть раскрыт. Он не только роднит людей друг другу, но и нудит каждого родиться, делая всех непохожими друг на друга.
Самообраз — раскрытие тайного имени и лика, а не стилизация себя под какие-то личностные образцы.
Избранность включает в себя и народность, и язык, и малую родину, и привходящие социально-культурные условия существования. Все это также дар Божий.
Общее и специальное избранничество (и связанная с нею ответственность). Важно, что специальное избранничество также подвержено родовой, этнической и социальной этике.

 

Однако, нельзя забывать, что речь у нас идет о свободном служении и потому нужно ответить на вопрос — в чем же состоит связь избранничества со свободой или иначе как возможно свободное служение.
Избранничество самости в аспекте синархии врождено вместе с индивидуальностью, а она может быть понята как потенция свободы и как дар ее. Раскрытию ее в себе служит, как уже сказано, выявление самости, во-первых, в самообразе, в познании себя, своего призвания, а во-вторых, в деятельной, творческой самореализации, в избирательности самодействия.
Причем немаловажно, что обладание правдоподобным себе самообразом и осуществление самодействования должны быть сходящимися, когерентными. Одно раскрывается с помощью другого: без самообраза в самодействии нет самообладания, недостижима ответственая, самоотчетливая избирательность; а без опыта самодействия образ о себе остается, как правило, иллюзийе, самообманом стилизации.
Призвание тяготеет к естественному самодействию, а самообраз — к свободному из-себя-действию. Есть «помыслы» самосознания, выражающиеся в ценностных суждениях, и есть «двиги» самопроизволения, сознаваемые как мотивы и намерения. В этом и состоит искомая связь самосознания и самопроизволения.

 

В аспекте синаксии — общение. В ней виден источник и пафос диалогизма. Ясно также, что мыслящее сознание и побуждающая воля в некотором, типологически проясняемом смысле ниже общения личностей.
Но в какок же смысле справедливо не раз произносившееся мнение, что сознание и воля суть конституитивы природы?
Получается несколько иначе: сознание и воля посредуют личность и самость. Последняя и есть природа человека как таковая, или иначе — родовая сущность его.
Вся суть избранничества в том и состоит, что уже на этом уровне антропологии человек индивидуализирован, своеобразен и самобытен. Человек есть личностно-родовая индивидуальность.
Иное дело, что в социально-культурном горизонте всегда присутствуют маскирующие эту индивидуальность образцы личностности, мыщления и воления. Будучи усвоенными извне, они вменяют человеку неадекватные его индивидуальности личностные ценности, максимы воли и правила мысли, деформирующие его самость.

 

Повидимому хитрость мирового разума здесь в том, что описываемая типика вообще лежит вне горизонта трансляции и трансценденции. Главное и единственное, что в ней раскрывается — это сквозная праобразность человека во всех значимых для него антропологических горизонтах и перспективах. Равно как праобразна индивидуация, самопроявление человека.
Избранничество столь же праобразно как и все остальное. Оно таково и в отношении образа Божия в каждом человеке: есть образ Божий для каждого из нас индивидуально, а есть Праобраз Божий для всех.
Избранничество столь же личностно, сколь и природно. В каждом из нас есть порода и прирожденность, но как «мое» для каждого из нас.
Человек свободен в том числе и как член рода. Он свободен «от» рода во втором своем рождении и свободен «для» рода в продолжении его, в выборе своей родовой линии.
А поскольку в прирожденнном абсорбированы разные родовые определенности, то он свободен и в отношении них — в этом смысл идентификаций (фамилистских, этнических и прочих).
Далее — свобода воли и свобода сознания.
Пафос статьи «Свобода сознания как антропологическая предпосылка либерализма» был в том, что сознание не может быть свободным в ориентации на отрыв от своей живой основы. Но то же самое можно сказать и о воле, и о личности.
Праобразны сознание и самосознание, ибо самообраз также иконически раскрыт также лишь в замысле обо мне. Праобразны воля и самопроизволение, ибо есть обращенная ко мне воля Божья обо мне. Праобразна личность, ибо … и так далее.
Однако, тут налицо парадокс, состоящий в том, что слово «праобразность», строго говоря, относится только к сознанию самосознанию и мало адекватно иным аспектам органической антропологии.

 

В связи с избраннистью самости проясняется пафос «родовой деятельности» a la В.В.Розанов. Она специализирована соматически. И поскольку специализирована, то и пожвержена отчуждению: в родовом горизонте налицо особое самоотчуждение, оно — в сексуальной специализации человека, нудящей заменить родотворное действие неплодотворной безродностью.
На этом примере, кстати, хорошо видно, что каждое измерение человеческого существования (с его особенными потребностями и способностями) имеет автономные традиции, институты и практики.
Личность также многожды институционализирована, хотя в институциональной структуре общества есть, как показано ранее, особй институт личности. Человек как бы распластан в социально-культурной среде, подвержен формирующим его привхождениям. Институт личности фокусирует эти провхождения вокруг «Я» и его различных социальных масок.
Собирание человеком себя — вокруг самости — в целостное пространство лица.

 

Гете писал: «Животных поучают их органы, говорили древние. Я добавлю: людей — тоже, но людям дано преимущество в свою очередь поучать эти органы». Перед этим у Гете было сказано, что идеалом является «высшее единство всех гармонически развитых способностей, способных в нужное время концентрированно проявляться через любую одну».
Тут примечательная двойственность. С одной стороны, наличные и интегрированные в систему способности «поучают человека», то есть доставляют ему определенные горизонты и перспективы мышления/деятельности и тем самым оказывают преформирующее воздействие на личность, формируют его личностный строй. С другой же стороны, человек «поучает органы», то есть он управляется с ними так, что фокусирует всю систему способностей на какой-то одной способности(=органе) .

 

Всякое рассмотрение отдельной способности, работа с нею — это своего рода автопрактика (самопрограммирование).
Для концептуализации автопрактики важно вычленить некий вид феноменологии, в рамках которого анализ целостной личности-самости (со всеми ее способностями и деятельностями) всегда начинается с констатации самотождества личности и мыслящего сознания.
Императив субъектности: всегда, везде и во всем следует начинать с самодействия, из-себя и, тем самым, из того, во что я-сам погружен, что в меня привходит, с чем я отождествлен. Только в этом и состоит смысл субъектности, самодейственности.
Каждый раз «я есмь» и каждый раз через меня действует «мир-из-я-в-мире» и в него же возвращается действие своим результатом, полагая мир заряженным моей и для меня субъектностью.
Сознание/воля в каждом акте действия размыкает непосредственное единство наличного бытия, расщепляет прошлое и будущее, внутреннее и внешнее и так далее. Благодаря этому, то есть подаганию различения порядков подготовки/исполнения, имеет место и случается протекание деятельности в самом мире .

 

Пути богов и пути людей сходятся в святости. Так, кажется, говоили древние индусы.

 

И в заключении — вновь о свободном служении. Согласно С.С.Аверинцеву есть два порядка требований:
а) Здравый смысл во всем, то есть установка на общезначимые ценности здравого смысла, обеспечивающие возможностьб общезначимого языка.
Да, но с той непременной оговоркой, что здравый смысл, как и стоящие за ним структуры повседневности, весьма и весьма неоднородны. Комментируемый автор сам указал на на существование двух порядков понимания: есть нерефлектируемая включенность в «жизненную традицию» своего народа, сословия, ближайшей группы, одним словом, в бытовою повседневность, а есть рефлектированная включенность в культуру, в большей своей части располагающуюся за пределами структур повседневности. И вряд ли нужно понимать дело так, что здравый смысл и есть включенность именно в бытовую повседневность, так как этим бы игноровалось, например, достаточно сильное влияние официальных и неофициальных средств массовой коммуникации или потока контактов с системами массового обслуживания и так далее.
б) Сознание о святости (или иных самоценностях) применимо лишь к себе и кругу своих, в личностном и межличностном контекстах. Иначе никак не избежать утопизма и его достаточно хорошо ихзвестных производных.
Да, конечно … но тут все соблазны уютной внутренней иммиграции. Есть ведь и долг свободного творческого свидетель-ствования, и долг свободного исповедания веры.
Да, духовная доброкачественность, накопление духовной качественности жизни растет, прежде всего, из ее ближайщего к человеку кругу. «Невинная наглость» и «возмущенное удивление» простецов, о которых пишет С.С.Аверенцев, впрочем также из близкого круга жизни. «Милые навыки детства» тоже не самое последнее в жизни дело, если вспомнить уроки аниматики. «Нравственая одаренность» во всем, но, опять же, только ли на основе здравого смысла.
Тема катастрофизма жизни, надломов образа и строя ее вполне созвучна теории катостроф и виртуалистике. Речь и там, и тут — о самопроявлении событий, на которые приходится лишь реагировать. Действительно, вслед за попытками улучшения ситуации неминуемо следует ее ухудшение.

 

Судьба — в невозможном. Искусство судьбы — искусство невозможного. Только ею испытываются возможности: реальные возможности отделяются от иллюзорных, а эмпирически очевидые — от неочевидных, но, тем не менее, вполне реальных.

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий