ЖИЛЬ ДЕЛЁЗ, ФЕЛИКС ГВАТАРИ. ТРАКТАТ О НОМАДОЛОГИИ


Автор:Жиль Делёз, Феликс Гватари.
Источник публикации: “НК" № 2/92 стр. 183-187 От переводчика В ряду критиков-постмодернистов Жиль Делез, пожалуй, самая боевая фигура. В нем ещё сохранился марксистский запал 60-х годов. Он не любит буржуа — как зто и принято в стране классической буржуазии: Если Жак Деррида ведет свою деконструкцию внутри классической традиции, то Делез с самого начала стремится вычти за ее пределы, завоевать новое пространство мышления. Здесь, на просторе, они встречается с кочевниками (хотя в категориях самого Делеза он не кочевник, а беглец, мигрант). Место их встречи — пустыня, плоскость пустыни. В “Логике смысла” (1169) Делез различает философию высоты (платонизм), философию глубины (русская “софиология”) и противопоставленную им обеим философию плоскости. — философию поверхностных “симптомов”, проекцию высоты и глуби­ны (стоики и киники). Плоскость — безличное и доиндивидуальпое пространство, она отличается от феноменологического поля, сохраняющего присутствие субъекта (“высота” наблюдателя). Плоскость — пространство “шизопотоков”: последнее понятие Делез вводит в работе “Капитализм и шизофрения”, написанной в соавторстве с Ф. Гватари (первый том — «Анти-Эдип», 1972). “Машины желания”, “тело без органов”, “шизопотоки” — это реальности общественного производства. Капита­лизм производит потоки желания, и он же кодирует их, проецируя на “тело денег”, или запирает в эдиповом треугольнике. Задача шизоанализа—декодировать эти потоки, освободить от фрейдистской аксиоматики. Следующая метафора этого ряда — ризома, давшая название книге Делеза 1976 года. Ризома (корнеище, трава) — образ постмодернистского сознания. Она противостоит корню (дереву, лесу), пред­ставляющим классическое мышление. Корень имеет центр — ствол, уходящий в “глубину”. Ризома — сотовидная структура, не имеющая центра и растуищя вширь (примером может служить грибница, прорастающая в любом месте). Па место экологической метафоры можно подставить этнографическую, и тогда корень будет представлять оседлую, а ризома — кочевую культуру. Результат этой подстановки — “Трактат о номадологии”, вошедший во второй том “Капитализма и шизофрении” (1980). Собственно говоря, кочевники сами подставляют себя в эту метафору, поскольку очи не разделяют пространство, а разде­ляются в пространстве. Помещая кочевника в “гладком пространстве”, лишая его всякой опоры и зацепки, Делез фактически совершает феноменологическую редукцию: изолирует свой предмет, углубляется в его внутренний смысл. Трактат превращается в эссе — художественное исследование кочевья. В конце концов, Делез приходит к тому же “инварианту”, и может быть, это больше соответствует кочевой культуре, чем “рассеяние” и «эксцентричность”. Как признает сам Делез, восточное мышление процедурно. Оно требует не “охвата”, а постепенного продвижения шаг за шагом. При этом шаги. связаны как звенья одной цепи. Сила, которая их связывает, — это Путь (Дао, Махаяна, колесо Кармы). Все существующее имеет “творца-родителя” (Шакарим), то есть существует благодаря Пути от родителя к потомкам. Отсюда генеалогические построения, которые сам Делез относит к типу “кор­ня: Путь не умещается на плоскости, прорастает “ввысь” и “вглубь: Хитрый кочевник ускользает из постмодернистских сетей. Первый том “Капитализма и шизофрении” переведен па русский язык М.Рыклиным (М. — ИПИОП. — 1990). Второй том недоступен — но крайней мере, в библиотеках Москвы его обнаружить не удалось. Пришлось воспользоваться извлечениями, помещенными в альманахе “CoUoquia communia” (Waraava. — 19S8. — №1-3). Публикуемый перевод редуцирован — за счет “вариаций на тему”, но не за счет стиля. Хочется думать, что книга тоже проделала свой путь, вернувшись к географическим истокам. Жорж Дюмезиль, автор обобщающих работ по индоевропейской мифологии, уста­новил, что политическое господство, или власть, имеет два обличья: вождь-кудесник и жрец-судья. Раджа и Брахман, Ромул и Нума, Варуна и Митра, деспот и законода­тель, тот, кто связывает, и тот, кто организует. Это основные элементы государствен­ного механизма, который действует по принципу “двое в одном”, накладывает бинар­ные противопоставления и создает свою собственную среду. Заметим, что в этот механизм не включена война. Или государство обладает собст­венной силой, которая позволяет ему обходиться без войны, оно использует скорее полицейских и шпионов, чем солдат, не имеет оружия и не испытывает в нем потреб­ности, поскольку действует магическими средствами — “хватает” и “вяжет”, не при­бегая к военным действиям. Или же государство создаст армию, что требует, однако, правовой интеграции машины войны с государственной властью. Сама же машина войны не входит в механизм государства. Она лежит за пределами его власти и выводится из какого-то другого источника. Индра, бог-воин, противостоит одновре­менно Варуне и Митре. Он не сводятся ни к одному из них и не является третьим. Индра — это чистая множественность, рой, мимолетность и метаморфоза. Он одно­временно развязывает узел и разрывает договор. Различие между военной машиной и механизмом государства можно проиллюстри­ровать конкретным примером из теории игр. Сравним шахматы с игрой го. Шахма­ты — игра правительства и двора. В шахматы играет китайский император. Шахмат­ные фигуры — элементы кода, имеющие внутреннее значение и внешние функции, из которых вытекают все ходы и комбинации, фигуры обладают качеством: конь остается конем, пешка пешкой, слон слоном. Арсенал игры го — фишки, простые арифметические единицы, зернышки и камешки. Это некое анонимное собирательное третье лицо — мужчина, женщина, блоха, слон. Фишки — элементы коллективной машины, обладающие не внутренними, а ситуативными качествами. Шахматы — это война, но война институализированная, урегулированная, война с фронтом, тылом, сражениями. Наоборот, война без линии фронта, без прямых столк­новений, без тылов и до определенного момента без сражений — это партизанская война го: чистая стратегия, тогда как шахматы — это семиология. Не совпадает и пространство этих игр: пространство шахмат — замкнутое и расчле­ненное пространство, фигуры здесь перемещаются с одного поля на другое, стремятся при минимальном числе занять максимальное количество мест. В игре го фишки рассеиваются в открытом пространстве, захватывают пространство, появляются то в том, то в другом месте: движение не направлено из одного пункта в другой, а стано­вится непрерывным, лишенным цели и назначения, пункта отбытия и пункта прибы­тия. “Гладкое” пространство го против “расчерченного” пространства шахмат. Номос го против государства шахмат, номос против полиса. И это потому, что шахматы кодируют и декодируют пространство, а го территориализируст и дстерриториализирует (превратить свое окружение в плацдарм, расширить этот плацдарм, присоединяя к нему смежное пространство, детерриториализировать неприятеля, расколов его территорию, детерриториализировать самого себя, перебросив силы в другое место). Другая справедливость, другое движение, другой ритм. С точки зрения государства, индивидуальность человека войны негативна: жестокость, коварство, дикость. Этой точки зрения придерживаются и буржуазные, и совет­ские историки, утверждая, что Чингис-хан ничего не понял: “не понял” значения государства, “не понял” значения городов... Так говорить нетрудно: эксцентричность военной машины по отношению к механизму государства обнаруживается на каждом шагу; трудно, однако, ее осмыслить. Недостаточно считать машину войны эксцент­ричной по отношению к государству, надо мыслить о ней как о чистой форме эксцен­тричности в противовес внутринаходимости государства. Первобытные фрагментарные общества часто определяют как общества, не имею­щие государственного аппарата, то есть обособленных органов власти. Конечно, пер­вобытные общества имеют вождей. Однако государство определяется не существова­нием вождей, а сохранением органов власти. Государство заботится о сохранении. П.Кластр определяет войну как самый надежный механизм, препятствующий возник­новению государства. Это объясняется тем, что война поддерживает диффузность и сегментарность общества и тем, что сам воин, увлеченный подвигами и грабежами, погружается в одиночество и смерть. Кластр мог бы сослаться на “естественное право”, перевернув его главный принцип. Подобно тому, как считал Гоббс — “Государство — враг войны” — можно сказать: война — враг государства. Следует противопоставить две научные модели — Компарс и Диспарс. Компарс — правовая или правомочная модель, ее использует наука королей. Поиск правовых норм означает выделение инвариантов, даже если инвариант — отношение между переменными (уравнение). В этом смысл гилсоморфизма — принципа, утверждающе­го переменность материи и постоянство формы. Диспарс — принцип науки кочевни­ков — противопоставляет скорее не материю и форму, а материал и силу. Здесь речь идет не о выделении инварианта в ряду переменных, а о приведении самих переменных в состояние непрерывной вариации. Уравнение возможно здесь только как уравнива­ние — временное равновесие переменных, несводимое к алгебраической форме и неотделимое от процесса вариации. Оно выделяет индивидуальные моменты и особен­ности материи, а не всеобщие “формы”. Индивидуальность возникает здесь как собы­тие, происходящее здесь-и-теперь, а не как “предмет”, состоящий из материи и формы. Гладкое пространство кочевников — это пространство минимальных расстояний: однородными являются только бесконечно близкие точки. Это пространство контакта, индивидуальных событии контакта, пространство скорее тактильное, чем визуальное, в противоположность расчерченному пространству Эвклида. Гладкое пространство не знает каналов и тропинок. Это гетерогенное поле соответствует особому типу мно­жеств — децентрнрованным ризоматическим множествам, которые не размечают занимаемое ими пространство. Это пространство можно эксплуатировать, только пу­тешествуя по нему. Его нельзя наблюдать со стороны, как эвклидово пространство; скорее оно напоминает звуковую или цветовую гамму. Один тип наук основывается на воспроизведении, другой — на движении. Репро­дукция, индукция, дедукция — это методы науки королей. Они трактуют пространст­во и время как переменные, чей инвариант выражает управляющий ими Закон: если наблюдается постоянный эффект или если между переменными причины и эффекта существует постоянное отношение, то в условиях расчерченного пространства эффект должен регулярно воспроизводиться. Репродукция предполагает сохранение инвари­анта, сохранение внешней точки зрения по отношению к объекту наблюдения: наблю­дать прилив, стоя на берегу. Движение путешественника — это нечто другое: мы не стоим на берегу, наблюдая за течением реки, однонаправленным и разделенным на струи, а сами несемся в клубящемся потоке, сами вовлечены в процесс вариации. Пример пешеходной науки — первобытная металлургия, уподобляющая кузнеца кочевнику. Существует тип ученого-бродяги, с которым ученые государства постоян­но борются, ассимилируют его или же включают в правовую систему науки, уделяя в ней второстепенную “клеточку”. Соединить мышление с движением вовне, придать ему силу этого движения, короче говоря, превратить мышление в машину войны — это удивительное предприятие затеял Ницше, разработавший точные методы этой войны. Кочевник обладает территорией, передвигается постоянными маршрутами, дви­жется от одного пункта к другому, не пропуская ни одного из них (водопой, место отдыха, место сбора и т.д.). Однако следует разобраться, что является в жизни кочев­ника основным и что — производным. Во-первых, если даже пункты очерчивают маршрут, они сами принадлежат этому маршруту, тогда как для оседлого жителя пункты задают маршрут. Водопой, например, может быть пропущен, поскольку каж­дый пункт — это место перехода, промежуточное звено, “реле”. Путь всегда проходит между двумя точками, но это “движение-между-двумя” приобретает самостоятель­ность и внутреннюю целостность. Жизнь кочевника — это интермеццо. Кочевник не то же самое, что мигрант: мигрант всегда перемещается из одного пункта в другой, даже если этот следующий пункт еще ему неизвестен. Кочевник движется из одного пункта в другой только в силу фактической необходимости — в силу смежности этих пунктов на трассе, пункты — это связки его пути. Во-вторых, хотя маршрут кочевника может проходить по обычным дорогам, это не та дорога, которую знают оседлые народы. Та дорога делит замкнутое пространство, предоставляя каждому определенную часть этого пространства и обеспечивая связь частей. Маршрут кочевника — полная противоположность дороги: он делит людей (или животных) в открытом пространстве — неочерченном и несвязном. В-третьих, существует разница между двумя типами пространства. Пространство оседлых народов расчерчено стенами, границами и дорогами. Кочевники населяют гладкое пространство, метки которого сдвигаются вместе с трассой. Так с неописуемым звуком сдвигаются в пустыне песчаные плиты... Кочевник обживает гладкое про­странство, присваивает себе это пространство — в этом и состоит его территориальный принцип. Было бы ошибочно определить кочевника через понятие движения. Тойнби совершенно прав, говоря, что кочевник скорее тот, кто не движется. Мигрант — это беглец, покидающий местность, когда она исчерпала свои ресурсы. Кочевник никуда не бежит, не хочет бежать: он срастается с этим гладким пространством, где лес редеет, а пустыня или степь разрастается. Кочевник, очевидно, движется, но движется сидя; он сидит всегда, когда движется (бедуин в галопе сидит, подвернув под себя ступни ног). Кочевник умеет ждать, он бесконечно терпелив. Неподвижность и скорость, оцепенение и порывистость, “стационарный процесс”, неподвижность как процесс — эти черты Клейста в полной мере характеризуют и кочевника. Следует различать скорость и движение. Движение может быть очень быстрым, но оно не становится от этого скоростью. Скорость не исключает замедленности или даже неподвижности. Движение экстенсивно, скорость интенсивна. Движение — относи­тельная характеристика тела, понимаемого как “целое”, тела, которое перемещается из одного пункта в другой. Скорость, наоборот, это абсолютная характеристика тела, отдельные части которого (атомы) заполняют гладкое пространство наподобие вихря (воронки) и могут появиться в любом пункте. (Таким образом, очевидно, и соверша­лись духовные путешествия — без относительного движения, не сходя с места, интен­сивно) . В качестве итога скажем условно: только кочевник владеет абсолютным дви­жением или скоростью; круговое движение — свойство его военной машины. Именно в этом смысле кочевник не владеет земельными участками и дорогами, хотя вполне очевидно, что он ими владеет. Если можно назвать кочевника в полном смысле слова детерриториализированным, то именно потому, что детерриториализация осу­ществляется не после, как у мигранта, и не посредством, как у оседлого жителя (связь которого с землей всегда опосредована чем-то иным — правами собственности, аппа­ратом власти...). Связь кочевника с землей создает именно детерриториализация, даже если в результате кочевник приобретает земельную территорию. Земля сама перестает быть землей, становится просто почвой, опорой под ногами. Она детеррито-риализирустся не целостным относительным движением, а лишь в отдельных мес­тах — именно там, где лес отступает и где рождается степь и пустыня. Губак прав, считая, что номадизм связан скорее с “неустойчивостью локальных климатов”, чем с глобальными изменениями климата (которые порождают скорее миграцию). Там, где возникает гладкое пространство, где оно растет и ширится во всех направлениях, там появляется и кочевник. Он срастается с этим пространством и сам его расширяет: кочевник порождает пустыню в той же степени, в какой порожден ею. Песчаная пустыня содержит не только стационарные участки растительности (оази­сы), но и подвижную ризоматичсскую растительность, связанную с картинок осадков и определяющую направления кочевок. Песчаная и ледяная пустыня — пространства одного типа: ни одна линия не отделяет земли от неба, нет ни перспективы, ни контура, видимость ограничена. И при этом существует развитая топология, основанная не на пунктах и ориентирах, а на комплексных ситуативных приметах (ветер, волнистость снега или песка, звуки — свист песка или потрескивание льда, фактура — качество поверхности на ощупь). Это пространство воспринимается на слух и на ощупь — его можно скорее ухватить, чем увидеть. Отличительная черта гладких пространств-корневищ — переменная картография, изменчивость к разнонаправлснность. Расчерченное пространство является целостно-релятивным: оно имеет определенный набор частей и общую постоянную ориентацию. Кочевник не принадлежит этой целостной релятивности, в которой движение соотно­сится с пунктами. Скорее он пребывает в абсолютной локальности — абсолютное пребывает в локальном — в несводимости здесь-и-теперь: пустыня, степь, лед, море. Перевод и предисловие Валерия МЕРЛИНА

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal

Добавить комментарий